— Вне спальни? Конечно, — говорит он, а затем уходит, оставляя меня бороться с приливом желания.

Мысль о том, что Уайатт командует в спальне, посылает крошечную дрожь по позвоночнику и...

Нет.

Мне нельзя думать о том, что ему нравится в постели.

Через стеклянные двери я вижу, как он натягивает футболку с длинным рукавом. Когда он поднимает руки, его спортивные штаны сползают ещё ниже на бёдрах, и я сглатываю, потому что, кажется, под этими штанами на нём ничего нет. Мои глаза инстинктивно фокусируются на его заднице. Мне даже хочется, чтобы он повернулся, чтобы я могла рассмотреть очертания его члена, и, боже мой, это самая извращённая мысль, которая у меня когда — либо была, и мне должно быть стыдно.

Я заставляю себя отвести взгляд и сосредоточиться на салате и запечённой картошке.

К тому времени, когда я выхожу на террасу, он уже накрыл на стол, и запах жареного стейка наполняет мои ноздри. Мой желудок урчит в ответ. Я много времени провела на солнце и мало ела, так что я голодна как волк.

— Может, теперь поговорим о пазле? — спрашиваю я, отрезая кусочек стейка. — У меня есть конструктивная критика.

— Нет.

— Я посмотрела твои лотки для сортировки, и ты кладёшь кусочки, которые относятся к луне, в лоток с лебедями.

— Логан, — говорит он. — Найди свой собственный пазл.

— Знаешь что? Может, и найду. Тогда посмотришь, как я обставлю твою жалкую задницу в сборе пазлов.

— Ого. Я всё время забываю, какая ты азартная.

— Я не азартная, — возражаю я.

— Помнишь, как в детстве ты вызывала Джиджи на соревнования по бегу, а потом каждый раз плакала, когда она тебя обгоняла?

— Я не плакала. Я просто прослезилась.

— Это и есть плач.

— Плач наступает, когда слёзы проливаются из глаз. Если они ещё внутри, это не считается.

— Это абсолютно считается.

Остаток ужина мы спорим буквально обо всем. О том, можно ли макать стейк в кетчуп. О том, могут ли люди жить на Луне. О том, как правильно разматывать рулон туалетной бумаги. Сначала я думаю, что он специально выбирает неправильные ответы, чтобы меня разозлить.

Но потом до меня доходит.

— Динамика нарушена, — объявляю я, перебивая его на полуслове, когда он пытается объяснить, почему я неправа насчёт комаров. Господин Наивный тут на самом деле верит, что мы можем их истребить, не затронув пищевую цепочку. Я просто в шоке.

— В смысле? — говорит Уайатт. — Какая динамика?

— Вот почему мы всё время ссоримся. Мы никогда не проводили время вдвоём, и это шок для системы. Типа, я не знаю, какой у тебя характер без твоей сестры.

— Ну, а я не знаю, какой у тебя характер без твоего отца, стоящего рядом и сверлящего взглядом каждого, кто с тобой говорит.

— Не каждого. Только золотых мальчиков. — Я хихикаю.

«Золотые мальчики» — это трое самых занятных «хоккейных детей» в нашем кругу: Бо, Эй Джей и Грей. Они на год младше меня, и это просто невыносимое, сводящее с ума трио будущих хоккейных звезд. Каждая встреченная мной гетеросексуальная женщина хоть раз, да падала к ногам одного из них.

Я допиваю своё просекко, которое, к моему удивлению, Уайатт не пытался конфисковать. Но он и слова не сказал, когда я достала бутылку из винного шкафа. Я уже выпила второй бокал, и у меня развязался язык.

— Боже, представляешь, если бы он узнал, что я лишилась девственности с одним из них? — хихикаю я, представляя реакцию отца.

— С кем? — Удивлённый взгляд Уайатта впивается в меня.

— С Бо, — признаюсь я.

— А, с самым золотым из золотых мальчиков.

Он не ошибается. Бо Ди Лаурентис — само определение слова «золотой». Я говорю о светлых волосах, ярко — зеленых глазах и ослепительной улыбке. И знаете, что самое ужасное? Он еще и по — настоящему хороший парень. Такой классический американский красавчик.

— Как это было? — В глазах Уайатта мелькает любопытство. И, клянусь, я вижу в них искорку тепла.

Но, возможно, я принимаю желаемое за действительное. Я не возбуждаю Уайатта. Сегодня, когда мы были на катере, я на мгновение подумала, что, может быть, я действительно на него влияю. Он так смутился при виде моей груди, что я немного возгордилась. Но потом он заявил, что в ней «нет ничего особенного», так что хрен его знает. Его слишком сложно понять.

— Я тебе этого не скажу, — отвечаю я.

— А почему нет?

— А ты хочешь рассказать мне о том, как лишился девственности?

— Ну, ничего особенного не произошло. Я продержался минут десять, прежде чем кончил.

— С миссис Браун?

— Нет. С девушкой моего возраста. — Усмехается он.

— Сколько тебе было?

— Пятнадцать. А сколько было тебе, когда ты переспала с «Золотым мальчиком»?

— Семнадцать.

Он потягивает пиво, и мой взгляд приковывается к его губам. Уф. Это несправедливо. Даже спустя почти три года я отчетливо помню, как эти губы скользили по моей шее, когда его тело прижималось ко мне, а я так сильно хотела его, что у меня кружилась голова.

Он меня так и не поцеловал.

Он целовал мою шею, челюсть, то чувствительное место за ухом. Но не губы.

Иногда мне интересно, сделал ли он это специально. Может, он знал, что, если наши губы соприкоснутся, я никогда этого не забуду.

Поймав меня за разглядыванием, Уайатт приподнимает бровь.

— Что?

— Ничего. — Я быстро отвожу взгляд, чувствуя, как краснеют щеки.

Когда он снова заговаривает, его тон звучит непринужденно.

— И как это вообще случилось? У вас с Бо? Где это было?

— У них дома в Коннектикуте. Мы с родителями приехали на выходные, и я осталась дома, когда все пошли ужинать. У Бо были планы на тот вечер. Иначе папа вряд ли оставил бы нас одних. Но его планы сорвались.

— А остальное — история потери девственности, — заканчивает Уайатт.

— Ага.

— Каким был его ход?

— Уверена, что это был мой ход. Я не хотела ехать в колледж девственницей.

— То есть ты потеряла её просто ради потери? — Он цокает языком. — Ты лучше этого, Веснушка.

— Не называй меня так.

— Могу вернуться к «ребёнку», — предлагает он. Я бросаю на него злобный взгляд.

— Только посмей.

Уайатт откидывается на спинку стула.

— Это был его первый раз?

— Оох. Нет. Парень на год младше меня, а уже был профессионалом.

— Он сделал тебе куни?

Мое лицо пылает еще сильнее.

— Я не буду на это отвечать.

— Ты краснеешь. Значит, да. — Усмехается он.

Я встаю, стремясь закончить этот разговор, прежде чем мои щёки буквально