она не знает, как ему помочь. Ну не получилось из него обычного мальчика. Обычного теплого веселого мальчика. Без этих ночных историй, пугающих странностей. Очень жаль, конечно. Очень-очень жаль. У нее самой это началось намного позже, когда уже было за тридцать. Взрослый человек, с устоявшейся психикой. С опытом. Все равно нелегко. Нелегко и страшно. Но рядом с ней было двое сильных мужчин, действительно любивших ее. Один живой, а другой — нет. А Борис сам. Да к тому же мальчик. Девочки раньше приобретают внутреннюю устойчивость. К ним так не прилипает всякая гадость. Девочки сильнее, как ни странно. И в такой момент она даже не может быть рядом с ним. Не может. Не нападет же она на районное отделение милиции, хотя соблазн есть. Это же бред какой-то. Ее просто застрелят.

Но почему все сразу же приняло такие масштабы? Ведь дело, конечно, не в статьях Уголовного кодекса. Никто бы не стал сразу арестовывать, или, как выражается мама, сажать. Можно сначала выяснить, поговорить с нами, с этой Мариной, с ее папой. Ведь сажать надо того, кто опасен для людей. Ходит такой среди девочек и их совращает, что не трудно. Потому что он гоночный автомобиль без тормозов. Вот его нужно изолировать, чтобы он не пугал, не смущал, не сбивал с пути бедных крошек. А какой смысл сажать Бориса? Марина Шульман не вернется от этого в девственное состояние. Да и нет у нее такого желания.

Дело, конечно, не в законах и не в следственных практиках. И не в процедурах. Дело в конкретных людях. Кто они, на чем они летают из окна в окно, когда стемнеет? Что им нужно от Бориса? От моего мальчика? Где их искать?

Гущин договорился на завтра с адвокатом. Старый знакомый хорошего знакомого, опытный, со связями, вроде не сволочь.

Маму и папу удалось, наконец, увести к ним домой и положить спать. Катя тоже заснула. Гущин был на балконе и курил. Тамара забрала у него из рта сигарету и потушила ее. Гущин не возражал. Гущина тоже нужно уложить спать. Нужно, чтобы все уснули. Тогда Тамара Иевлева соберется с мыслями, начнет действовать. Что сделать, чтобы Гущин заснул, Тамара Иевлева знает очень хорошо. Его нужно целовать в спальне. Стоять на коленях над ним и целовать его в губы. Годами устоявшаяся, проверенная последовательность действий. Потом Тамара Иевлева превращается в улитку, а Гущин становится вертикальной каменной поверхностью, по которой улитка ползет вверх. И так пока она не заползет на самый верх. После этого оба засыпают очень быстро. На этот раз Гущин заснул первый. Он еще поцеловал ее и пробормотал что-то про вампирские штучки. Итак, все спят.

И что делать? Майор Ершов давно в милиции не работает. После девяносто третьего года он куда-то перевелся, на звонки не отвечал. Может, спросить летучих мышей? Пройтись по крышам по старой привычке? Но это ребячество какое-то, лезть по пожарной лестнице.

Можно, конечно, залезть, сложного ничего нет. И что там делать? Сильвы там точно нет. Тамара Иевлева без труда представила себя на крыше. Действительно, звезды. Антенны. Выходы вентиляционных труб. Но… ничего такого, что позволяет выйти за границы своего земного существа, туда, где другие возможности, где она могла бы поговорить с мальчиком, утешить его. Посмотреть, не грозит ли ему опасность, отвести других людей от намерений причинить ему зло. А не поехать ли на хутор Усьман? А вдруг Елизавета Петровна еще жива? А участковый милиционер? Игорь? Может, он поможет? Может, сходить под землю?

Она не могла спать. Всех уложила, всем накапала валерьянки. Кроме Гущина, он уснул без валерьянки. Осталось две сигареты.

Телефон в кармане халатика простучал два раза, смс. Кто в половину первого может писать смс. Номер какой-то из трех цифр. Текст: «Мама и папа, со мной все хорошо. Не бойтесь за меня. Скоро увидимся».

Взял у кого-то телефон? Но почему такой странный номер? Может, перезвонить по этому странному номеру?

Но тут умная Иевлева поняла, что этого ни в коем случае нельзя делать. И сразу на балкон прилетела летучая мышь. Села на перила совсем близко. Теперь Тамара Иевлева поняла окончательно, что на крышу забираться не за чем, а в хутор Усьман как раз, может, и нужно поехать. Что с Борисом происходит что-то действительно очень важное, такое важное, что вся эта тюрьма, весь этот бред с обвинением, все это не самое главное.

А что главное?

Внизу из-за угла дома вышел сосед снизу со своей толстой несчастной собакой на поводке. Она уже хотела, пойти попробовать заснуть, но увидела, что летучая мышь не улетает, сидит на перилах и смотрит на Тамару Борисовну. И вдруг стало совершенно ясно, что надо бежать вниз, на улицу, в сторону Кировского, пардон, теперь Багатяновского переулка.

Переодеваться некогда, да и не надо. Джинсы, майка. Но на ноги не босоножки, а кроссовки. Вот так. Лифт долго ждать. Пешком, верней бегом, будет скорее. Со двора вправо. Добрый вечер, Виктор Петрович. Да, жарковато. Хотя и ночь. Да…

Вот и Кировский переулок. Никого. Значит, дальше. И уже на подходе к Большой библиотеке, заслоняющей ночное небо с правой стороны, перед Университетским переулком Тамара Борисовна увидела, что впереди замаячила знакомая фигурка.

— Тамара Борисовна, я знала, что вас встречу.

— Марина, как я рада тебя видеть!

— А почему вы так громко говорите.

— А чтобы тот блондин, который идет за тобой, понял, что ты не одна.

Марина была сообразительная девушка и в ситуации ориентировалась быстро. Поэтому она не стала задавать вопросы — какой блондин, а где он, и так далее. А просто взяла Тамару Борисовну под руку.

— Ничего не бойтесь, у меня газ, — тихо сказала Марина. Иевлева, не удержавшись, покосилась на нее, влево и вниз.

Блондин повернул следом за ними на Университетский. Он двигался очень странно, иногда немного рывками, иногда останавливался в такой позе, как будто его выключили, и он замер посредине какого-то движения. «Может, он под наркотиками?» — подумала Тамара Борисовна. Возле Дворца бракосочетаний это преследование уже нельзя было игнорировать. Тамара Борисовна остановилась и обернулась. Блондин тоже остановился, посмотрел на нее довольно хмуро и сказал:

— Девственность или кошелек!

Иевлева рассмеялась.

— Что смешного? — спросил блондин.

— Тебе не везет, — сказала Иевлева, — я забыла, что такое девственность лет тридцать назад. А кошелька при мне нет. Ты же видишь.

— Где я вижу?

— Ну вот майка, джинсы… ты же видишь, что нет кошелька.

— В заднем кармане.

— Ты видел, что