за годы по-настоящему ясная. Впервые я увидела всю свою жизнь не кусками, а целиком. Как она выглядит, если разложить её перед собой и посмотреть честно. Мне пятьдесят два года. Я родилась в обеспеченной и влиятельной семье, где мне дали всё: образование, дар, связи, деньги, имя. И что я сделала с этим?.. Вышла замуж за хорошего человека и превратила его жизнь в ад. Родила дочь и сломала ей детство. Развязала войну с человеком, которого моя дочь выбрала сама, потому что она посмела иметь собственную волю.

Лидия сглотнула.

— Я лежала в этой палате и думала: вот что от меня останется. Вот что люди будут помнить. Злую, жестокую женщину, которая прожила жизнь впустую и навредила всем, кого любила.

Лидия запнулась на этом слове, и Полина увидела, как по лицу матери прошла тень сомнения.

— А любила ли?.. — добавила она едва слышно.

Будто сама не была уверена, что имеет право на это слово. Потому что с теми, кого любишь, так не поступают, и Лидия это понимала.

— И мне стало так страшно от этого, — после паузы продолжила она, — как не было страшно никогда. Страшнее болезни. Страшнее смерти. Потому что болезнь случилась со мной, а это я сделала сама, своими руками, и это нельзя вырезать.

Она посмотрела на дочь, и Полина увидела то, от чего у неё перехватило дыхание. Глаза матери были полны слёз. Не сдерживаемых, не спрятанных за стиснутыми зубами и прямой спиной. Лидия плакала открыто, и слёзы катились по щекам, и она не вытирала их, не отворачивалась, не делала вид, что всё в порядке. Просто сидела и плакала, глядя на дочь, и от этого зрелища у Полины земля поехала из-под ног, потому что за двадцать лет она не видела мать плачущей ни разу. Ни единого раза. Солнце всходило на востоке, день сменялся ночью, а Лидия Белозёрова не плакала. Она кричала, приказывала, отчитывала, хлопала дверьми, швыряла вещи со стола, но не плакала. Слёзы были для слабых, а графиня Белозёрова слабой не была.

Женщина, которая сидела сейчас напротив Полины в кресле у окна, демонстрировала собственную уязвимость. И не стыдилась этого.

— Прости меня, — сказала Лидия, и голос у неё дрожал так, что слова были едва различимы. — Пожалуйста, прости меня.

Девушка не была готова к тому, что почувствовала. Думала, что готова. Думала, что проработала это с Анфисой, что разложила по полочкам, что приняла и отпустила. А потом мать сказала «прости меня», и внутри поднялась волна такой силы, что перехватило горло и защипало глаза. Годами она ждала этих слов. Перестала ждать. Запретила себе ждать. Похоронила саму надежду их услышать. Однако они прозвучали, и оказались такими простыми, такими маленькими, и от них было так больно, что Полина не смогла вдохнуть.

— Я не рассчитываю, что ты забудешь, я даже не рассчитываю, что простишь, я просто… — мать говорила сквозь слёзы, быстро, глотая окончания, будто боялась, что если она остановится, то ей уже не позволят продолжить, — … надеюсь, что мы можем, что между нами ещё можно что-то… построить. — Лидия сбилась, вдохнула, слова наползали друг на друга, и она не пыталась их выстроить, не пыталась говорить красиво, правильно, так, как подобает графине. — Что-то новое! Пожалуйста! Если ты готова. Если ты захочешь попробовать.

Полина поставила чашку на столик, потому что руки начали дрожать и она боялась расплескать чай. Внутри всё сжалось, и слова, которые она готовила по дороге сюда, разлетелись, как листья на ветру. Вместо них пришло то, чему научила её Анфиса: можно чувствовать любовь и боль одновременно, не выбирая одно за счёт другого, не отказываясь ни от чего.

— Я люблю тебя, мама, — сказала Полина, и голос предательски сел на последнем слове. — И я помню всё. Каждый крик. Каждый вечер, когда я лежала в темноте и ждала, что ты войдёшь и найдёшь повод меня отчитать.

Лидия не отвела взгляда, хотя Полина видела, как дёрнулись мышцы у неё на скулах.

— Я не готова делать вид, что ничего не было, — продолжила Белозёрова. — Я не умею и не хочу. Ты сделала мне больно, и я буду это помнить.

Она сглотнула.

— Но… я готова попробовать заново. С чистого листа не получится, слишком много на нём написано. С того места, где мы находимся… сейчас.

Лидия протянула руку, и движение было таким осторожным, будто она тянулась к чему-то хрупкому, что могло рассыпаться от неосторожного прикосновения. Пальцы коснулись запястья дочери и замерли, не решаясь сомкнуться. Полина накрыла ладонь матери своей, и Лидия сжала её, резко, крепко, с силой, которой Полина не ожидала от этих исхудавших за месяцы болезни рук.

Обе плакали. Полина уткнулась лбом в плечо матери и почувствовала под тканью домашнего платья острую ключицу и слабый запах лавандовой воды, который помнила с детства, с тех времён, когда мать ещё укладывала её спать и заправляла одеяло. Объятие было неловким, скованным; руки не знали, куда лечь, потому что тело забыло, как это делается. Лидия держала дочь одной рукой за спину, другой неуклюже гладила по волосам, и Полина чувствовала, как мелко подрагивают материнские пальцы. Ни одна из них не помнила, когда обнималась с другой в последний раз. Возможно, никогда.

— Расскажи мне про своего жениха, — когда, наконец, прозвучала торжественная новость, попросила Лидия, вытирая глаза.

Полина рассказала. Про то, как они познакомились и как вместе зачищали Мещёрское капище. Как он защитил её от Летуна во время Гона. Про то, как он советуется с ней по делам Костромы, не для галочки, а по-настоящему. Про то, как тот сидел у её изголовья, когда её пульс падал до четырнадцати ударов во время испытания «Малой смертью».

Впервые мать слушала не для того, чтобы оценить «партию». Не прикидывала в уме состояние рода, титулы, связи, перспективы. Слушала, чтобы понять, счастлива ли её дочь.

— Он тебя любит? — спросила Лидия.

— Он за мной прыгнул без парашюта, — ответила Полина.

Лидия помолчала, глядя на дочь долгим и внимательным взглядом.

— Значит, не дурак. Понимает, какое сокровище ему досталось.

Перед уходом мать попросила разрешения прийти на свадьбу. Именно попросила, не заявила, не поставила перед фактом. Полина согласилась.

* * *

— Полина, ты слышишь меня вообще? — Василиса щёлкнула пальцами перед её лицом.

Белозёрова моргнула, возвращаясь из воспоминаний. Отражение в зеркале смотрело на неё блестящими ореховыми глазами.

— Слышу, — сказала она. — Задумалась.

— Задумываться будешь завтра, — Василиса протянула ей букет из белых пионов. — Сейчас нужно спуститься, не упасть на лестнице и не разреветься