Заклинание смялось на полпути, пальцы разжались, мана рассеялась, и Коул рухнул на колени, обхватив живот руками, хрипя, как рыба на берегу.

Лоза отпустила его запястье и втянулась обратно в ладонь.

Дейл среагировал быстро. Его пальцы разжались на руке Карла, бросив парня на пол, и тело авантюриста развернулось ко мне, центр тяжести опустился, правая рука метнулась к ножу на поясе. Движения были текучими, отработанными, и я видел в них ту же школу, что у лучника в лесу, когда тот перехватывал кинжал обратным хватом.

Клинок покинул ножны.

Молниеносный Шаг выбросил меня на два метра влево, прямо в мёртвую зону Дейла, туда, где нож в правой руке терял угол атаки. Не зря же я столько тренировался в его применении. Мой локоть, усиленный Каменной Плотью, врезался авантюристу в солнечное сплетение с полного разворота корпуса.

Удар получился таким, от которого люди не кричат. Они просто перестают дышать. Диафрагма схлопывается, лёгкие сжимаются, и тело выключается на несколько секунд, пока мозг пытается вспомнить, как работает вдох. Дейл согнулся, нож вывалился из пальцев и звякнул об пол, глаза выкатились, рот раскрылся в беззвучном спазме.

Лоза хлестнула из ладони, обвилась вокруг его щиколотки и дёрнула. Дейл рухнул на спину, затылком в опрокинутую скамью, и я уже тащил его к выходу, волоча по полу мимо столов и ног остолбеневших зрителей. Лоза держала крепко, Дейл скрёб пальцами по половицам, пытаясь зацепиться, но у него хватало сил только на беззвучный хрип.

Свободной рукой я перехватил Коула за ворот куртки, когда проходил мимо. Блондин всё ещё стоял на коленях, обнимая собственный живот, лицо перекошено от боли и непонимания. Он попытался оттолкнуть мою руку, его пальцы сомкнулись на моём запястье, но хватка была вялой, бессильной, мышцы брюшного пресса, получившие удар каменным кулаком, отказывались подчиняться. Я выволок его из-за стола и потащил следом за напарником.

Дверь таверны распахнулась от пинка моего сапога, створка ударилась о стену с грохотом, от которого с козырька посыпалась труха. Холодный вечерний воздух ворвался внутрь, и я вышвырнул обоих на утоптанную землю перед крыльцом.

Дейл перекатился на бок, кашляя, прижимая руки к солнечному сплетению. Коул приземлился рядом, на четвереньках, и его вырвало прямо на собственные руки, кислый запах эля и ужина повис в морозном воздухе.

Из таверны хлынули люди. Толпа вывалилась на крыльцо, сбиваясь у перил, и лица мелькали в свете рунного фонаря, бледные, возбуждённые, и даже испуганные. За моей спиной загудели голоса, сначала тихо, потом громче, и в этом гуле я различал обрывки фраз, сбивчивых и изумлённых.

Я стоял между авантюристами и крыльцом. Дыхание ровное, пульс чуть учащённый, но контролируемый. Всё заняло меньше десяти секунд, от порога до крыльца.

Дейл перекатился на спину и попытался сесть, упираясь локтями в землю. Его волосы были перемазаны грязью, на голове вздулась шишка от удара о скамью, и глаза горели яростью, которую с трудом придавливала боль в животе. Он приподнялся на локте, левая рука потянулась к поясу, где привычно висел нож, пальцы нащупали пустые ножны.

Я сделал шаг к нему.

Один шаг, неторопливый, с переносом веса, от которого подошва сапога чуть вдавилась в утоптанную землю. Позволил Когтям Грозы проявиться на кончиках пальцев. Разряды побежали по костяшкам мелкими голубоватыми змейками, воздух вокруг кисти затрещал, и запах петрикора поплыл над крыльцом.

Дейл замер. Его локоть подогнулся, тело осело обратно на землю, глаза уставились на потрескивающую молнию с выражением, которое я видел у людей, впервые встретивших зверя крупнее себя. Быстрый, лихорадочный перебор вариантов, каждый из которых заканчивался одним выводом: этот зверь быстрее, сильнее и опаснее.

Коул, стоявший на четвереньках рядом, поднял голову. Его лицо оставалось серо-зелёным, веснушки проступали тёмными пятнами на бескровной коже. Он увидел молнии на моих пальцах, и в его глазах я прочитал то, чего в них раньше недоставало: опасение.

Я погасил Когти, и разряды угасли вместе с ними, оставив после себя запах грозы и звенящую тишину.

Из толпы на крыльце выдвинулся Олаф. Бакалейщиков сын, побагровевший, со стиснутыми кулаками и бешеными глазами, рванулся к лежащему Дейлу, занося ногу для пинка.

— Стоять.

Мой голос перерезал воздух. Олаф споткнулся на полушаге, его размах прервался, нога зависла.

— Много ли чести пинать лежачего? Или же ты считаешь иначе⁈

Олаф обернулся ко мне, рот открылся для возражения, но что-то в моём лице заставило его проглотить слова. Он отступил на шаг, потом ещё на один, и толпа за ним подалась обратно к крыльцу, расчищая пространство.

Томас и Пауль, выскочившие следом за всеми, стояли у перил с кулаками наготове, и та же ярость, что горела в глазах Олафа, кипела в каждом из них. Я видел, как напрягаются их плечи, как ноги переступают, готовясь к броску.

— Хватит! — я сказал это тише, но жёстче, обращаясь к местным. — Они получили своё. Всё закончилось. Вас всех касается.

Пауль выдохнул сквозь зубы, длинно и медленно. Его кулаки разжались, пальцы повисли. Томас покосился на него, на меня, на лежащих авантюристов, и тоже отступил, упёршись спиной в перила крыльца.

— Вик, они же Карлу руку чуть не сломали! — голос Олафа сорвался на верхних нотах. — А теперь лежат тут, и мы что, просто так…

— Просто так, — оборвал я. — Бить лежачих — это трусость. В таком случае, чем вы будете лучше них?

Олаф осёкся. Его челюсть работала, перемалывая невысказанные слова, но глаза потухли — злость, вытесненная чем-то другим, чем-то, похожим на стыд.

Двое авантюристов медленно поднимались с земли, поддерживая друг друга. Дейл выпрямился первым, прижимая ладонь к солнечному сплетению, лицо перекошено от боли, в глазах, мокрый и красный блеск ущемлённой гордости. Коул встал рядом, покачиваясь, придерживая напарника за локоть, его веснушчатое лицо было багровым от стыда и злости. Оба стояли на ногах, но выглядели так, будто их протащили через колючий кустарник лицом вниз.

— Ты… — прохрипел Дейл. Голос был сиплым, сдавленным, каждое слово давалось через силу, но он заставил себя выпрямиться и посмотреть на меня. — Кто ты вообще такой⁈

Я промолчал. Ответ был очевиден для любого, кто имел глаза.

Тяжёлые, размеренные, с характерным поскрипыванием сапог по промёрзшей земле шаги раздались позади. Из темноты за таверной вышли трое старших авантюристов.

Маркус шёл первым. Его серые глаза обвели картину целиком: двое учеников на земле, толпу на крыльце, меня между ними. Лицо оставалось спокойным, без тени удивления или гнева, с выражением человека,