что мало на хорошую вещь умно посмотреть, с ней ещё работать надо уметь, а руки у меня в системном смысле пока кривые до неприличия.

Так что Оценка отпадала. Хороший навык, неподходящее время.

Со Складом вышло ещё быстрее, и сразу по двум статьям.

Во-первых, много туда всё равно не влезет. Гараж мой в карман не сложишь, а если и сложишь, то куда его потом, за плечами таскать? Мечта, конечно, красивая, но пока это одна вещь весом с мешок цемента, и на трёх ступенях вверх она мешком цемента примерно и останется. Ну может быть превратится в два мешка цемента. Вот спасибо!

А во-вторых, весь смысл инвентаря в том, чтобы держать своё добро при себе вдали от дома. Только куда мне сейчас идти? Плёнка из дохлого визора объяснила это лучше любой карты: полтора или даже два дня ходу до города, и вся дорога густо заставлена тварями, рядом с которыми недавняя крысо-собачья мелочь смотрится домашними хомяками.

Итого два прекрасных навыка, и оба про послезавтра.

А вот Ремесло работало уже сегодня. Прямо с этой минуты.

Обживаться так и так придётся. Ворота усиливать и в целом гараж модернизировать, людей чем-то вооружать, опять же. Чем-то помимо голого энтузиазма.

Тринадцать душ на руках, а у них в качестве личного имущества имеются только лохмотья да фамильная гордость.

Даже если они сейчас пойдут своей дорогой, не могу же я отправить их в лапы демонов с камнями, да палками? Не для того спасал.

— Ты вот что, начальник, — вкрадчиво заговорили стены. — Ты бы Ремесло качал, а?

— С чего вдруг такая забота?

— Так полки же, — с чувством пояснил гараж. — В дальнем углу, которые под краской. Ведёт их. Третий год ведёт, я терплю, молчу, а оно может и не слишком заметно, но неприятно. Стеллаж опять же перекошен. И створка левая просела, ты её на петлях подтяни. Я это тебе как заинтересованное лицо говорю, от чистого сердца.

— То есть о себе волнуешься в первую очередь?

— А мы с тобой, начальник — одно хозяйство, — не смутился он ни на грамм. — Мне хорошо, тебе прибыль. Экономика.

Спорить я не стал, потому что он, зараза ворчливая, был прав, и знал, что прав.

Все три очка ушли в Ремесло.

Книга приняла их без всякой торжественности, страница мигнула, и по ней поползли строчки:

'Ремесло: уровень 4.

Повышен шанс создать предмет необычного качества.

До выбора новой способности: 1 уровень.

(Поздравляем с первым осознанным вложением. Иные доходят до этого только к десятому уровню.)'

Новость про выбор способности меня сразу заинтересовала. Но внимательно всё изучив, я понял, что раньше времени, мне варианты не покажут. Ни списка, ни намёка. Расти и увидишь.

Больше ничего мне система не выдала. Так что и копаться здесь дальше толку не было.

Я захлопнул книгу, она исчезла с лёгким спецэффектом, и тут же под ноги мне легла старая брезентовая рукавица.

Булыч сидел рядом, смотрел снизу вверх и всем своим видом показывал, что человек за верстаком сидит уже неприлично долго, а рукавица, между прочим, сама себя не потреплет.

Я дёрнул её на себя, он вцепился и упёрся всеми четырьмя лапищами, елозя когтями по бетону. Провозились мы так минуты три, и рукавицу он в итоге отвоевал, после чего гордо утащил её под верстак и там на неё же и улёгся.

Я улыбнулся. Пусть развлекается. Заслужил!

Крафтить я пока ничего не стал. Хотя очень хотелось опробовать.

Но сверху уже вовсю тянуло жареным луком, а поверх лука шёл дух грибов и перца, и заниматься в такой обстановке серьёзными вещами ни один разумный человек не станет.

На лестнице послышались шаги, и кухарка, свесившись через перила, объявила на весь гараж, что стол накрыт и что она никого второй раз звать не намерена, потому что стынет.

Наверху меня ждала картина, которой я в своей мастерской не предвидел даже в бреду.

Стола, положим, не было. Был лист фанеры на двух козлах, но накрыт он оказался по всем правилам. Из серванта, что стоял тут с незапамятных времён и служил складом для банок с гвоздями, был извлечён и вымыт мамин фарфоровый сервиз на двенадцать персон. Тот самый, с золотым ободком и мелкими синими цветочками. Сервиз тридцать лет честно простоял у неё в буфете, пока не переехал сюда доживать век.

Рядом легли приборы, посеребрённые из деревянного ящичка с продавленным бархатным нутром. Я их держал по той же логике, по какой держу всё: вещь добротная, из хозяйства не выбрасывают, пусть лежит.

Для моих гостей это оказалось совсем не то же самое.

Управляющий, пожилой и до крайности церемонный мужчина по имени Оскар, дождался, пока никто не смотрит, аккуратно перевернул свою тарелку и долго изучал клеймо на донышке. Лицо у него при этом сделалось мечтательным, будто он нашёл настоящий клад.

Судя по всему, фарфор тут стоил дорого.

На ужин собрались все, хотя, вернее сказать, что часть тут уже и так была. И накрывать на стол было решено здесь в том числе потому что лежачих таскать по этажам никому не хотелось.

Так они и сидели вдоль стены на свёрнутых одеялах и старых подушках. Точнее, кто кто мог, тот сидел, а другие устроились полулёжа. К ним присоединились и все остальные. Тесно, но по-семейному.

И картошка удалась.

Кухарка расстаралась на совесть: гараж почистил, она пожарила с луком и грибами и соли не пожалела.

— Сорт другой, — задумчиво сообщила Изольда, попробовав. — Совершенно другой. У нас такой рассыпчатости не бывает.

— И масло другое, — вставила Эля.

— И грибы, — прогудел Миша, у которого тарелка опустела первой.

Соня ела молча и с таким сосредоточенным лицом, словно снимала пробу для королевского двора. Тарелку, впрочем, вылизала не хуже брата.

Во главе стола-фанерного листа сидел граф Вольдемар фон Эшенбах.

Очнулся он последним и до сих пор был плох. Его, как выяснилось, поили дурманом усерднее прочих, из уважения к титулу, что ли.

Лицо у него оставалось бумажного цвета, сидел он с трудом, привалившись плечом к стене, а ложку до рта доносил на второй попытке.

Зато глаза были ясные, вероятно, на его разум это зелье повлияло меньше, чем хотелось бы его врагам.

— Мы должны идти в деревню, — объявила Изольда, отставив тарелку и выпрямившись. — Дома внизу пусты. Мы их приведём в порядок и обоснуемся там. Мы обязаны