понимаем, дело государственное, важное, — Манташев всплеснул руками и тут же хор в шатре грянул:

— Боже царя храни, сильный, державный, царствуй на славу, на славу нам…

При первых же тактах государственного гимна казаки спрыгнули с лошадей, стащили с голов фуражки и вытянулись по стойке смирно…

Глава 9

Камо все-таки молодец! Хочешь что-то спрятать — спрячь это на самом видном месте. Я усмехнулся. Помогал возле мангала, но краем глаза продолжал наблюдать за казаками.

Хор вывел последнюю ноту и в наступившей тишине Манташев торжественно произнес тост, который лишил казаков последнего шанса остаться трезвыми.

— За здоровье его Императорского Величества и всей его августейшей семьи!

Тут же молодые ребята в черкесках торжественно выступили вперед. У одного в руках был поднос, уставленный тарелками с мясом, зеленью, хлебом. У второго тоже поднос с двумя серебряными кубками, каждый по поллитра, не меньше.

— По уставу не положено… — несмело попытался возразить тот из казаков, что помладше, хотя сам понимал, что отказаться выпить за здоровье Государя Императора — больший грех, чем напиться во время несения службы.

Манташев подождал, пока казаки опустошат кубки и, не дожидаясь, пока закусят мясом, провозгласил:

— А теперь выпьем за то, чтобы у Государя Императора родился сын и наследник престола Российской Империи!

Тут же подскочил парнишка с бутылью, оплетенной лозой и снова наполнил кубки.После такого тоста им пришлось выпить. Хозяин «вечеринки» подождал, пока гости съедят по куску мяса и продолжил:

— А теперь за процветание и победы русского оружия!

И снова кубки наполнены до краев.

Тосты шли один за другим. Казаки оказались крепкими ребятами, пили наравне с кавказцами, привычными к обильным возлияниям. Пили за здоровье дочерей Манташева. Потом за здоровье самого Манташева. Последний тост был за хорошую погоду. На погоде казаки сломались. Тот, что постарше, полез обниматься с кем-то в черкеске. Молодой казак, пробормотав:

— Я немножко посижу, что-то ноги ослабели, — и рухнул тут же, навзничь, в траву.

На коней казаков грузили парни в черкесках и папахах.Почувствовав под собой седла, они немного пришли в себя. Казак постарше даже приосанился и вдруг запел — громким, хорошим баритоном:

— По Дону гуляет, по Дону гуляет, по Дону гуляет казак молодой. А дева-то плачет, а дева-то плачет, а дева-то плачет над быстрой рекой…

— О чем дева плачешь, о чем дева плачешь… — подхватили грузины в шатре, красиво разложив песню на голоса.

Провожали пьяных в дымину казаков под переливы грузинской акапеллы.

— Ну что, пошли? — Камо подошел ко мне и положил руку на плечо. — Спасибо господину Манташеву, помог, — он первым направился к берегу и на ходу добавил:

— Он всегда помогает.

— Манташев армянин. Ты тоже армянин. А где грузин столько нашли? — поинтересовался я, кивнув в сторону хора.

— Все люди — братья, — ответил Камо коротко.

На лодке кроме меня сидел еще один — тоже выходец с Кавказа, но в обычной, ничем не примечательной одежде. Он уже положил руки на весла и, когда Камо устроился на скамье рядом со мной, сразу начал грести.

Пруд небольшой, переплыли минут за пять.

— Я не пойду с тобой, — сказал Камо уже у самого берега. — Буду здесь ждать. Ты сильно не торопись, но и не задерживайся надолго. Небезопасно.

Я кивнул, спрыгнул с лодки на берег. И тут же был свален с ног. Волчок махал хвостом, лизал мне лицо, повизгивал от радости.

— Волчок, фу! Фу, кому сказал!

— Он соскучился, — услышал я голос Насти. — И я тоже.

Встал на ноги, привлек жену к себе. Настя заплакала — тихо и горько. Она была бледна, траурное платье только подчёркивало эту бледность. Волосы убраны под косынку. Под глазами темные круги. Глаза красные от слез. В руке —скомканный платочек.

— Феденька, как же так? — прошептала она. — Иван Васильевич умер. Ты в бегах. Что дальше будет?

Впервые я не смог ей сказать: «Все будет хорошо, Настенька».

— Настя, посмотри мне в глаза? — я осторожно приподнял ее голову и заглянул в ее лицо. — Сейчас плохо, очень плохо, но так будет не всегда. Ты веришь мне?

— Верю, — шепнула она, — но тяжело, Феденька. Зря ты мне часы подарил тогда, — она вдруг с упреком посмотрела на меня. — К разлуке это. Примета плохая.

— Плюнь на приметы, Настя, просто забудь. Все будет хорошо! Даже если сейчас плохо, потом все равно будет все хорошо!Веришь?..

Она кивнула.

— Пойдем в дом, — я обнял жену и направился к беседке, где у подземного хода уже маячил Анисим.

Настя сунула мне в руку свою маленькую ладошку и крепко сжала. Будто боялась, что я исчезну. Анисим зажег свечу и, когда мы вошли, закрыл за нами дверь. Не смотря на то, что пол, стены и свод были выложены камнем, в тоннеле пахло сырой землей и почему-то грибами. Летний теплый вечер тоже остался там, за дверью. Здесь было пронизывающе сыро, по ногам тянуло сквозняком. Настя задрожала и я обнял ее.

— Тебе надо было вернуться во флигель, — запоздало спохватился я.

— Нет, Федя, я с тобой хочу подольше побыть, — так же, шепотом, возразила жена. — Хоть на пять минут подольше.

— Ничего, ничего, — приговаривал Анисим, вроде бы подбадривая мою жену, но я понял — себя самого, — сейчас еще шагов сто пройдем — и в поместье.

— Не знала, что здесь потайные ходы есть, — прошептала Настя очень тихо, словно опасаясь, что кто-то может услышать.

В доме было тихо и мрачно. Зеркала завешаны темной тканью. В воздухе чувствовался легкий чад горящих свечей, и тот особый запах, какой появляется в доме, где лежит покойник.

Мы подошли к дверям большой угловой гостиной, за которыми находился гроб с телом Рукавишникова. У дверей едва не столкнулись с Глафирой Сергеевной.

— Федор Владимирович, — поприветствовала она и сразу же доложила:

— Настенька весь день на ногах, уж вы прикажите, чтобы прилегла ненадолго. Я уговорить не смогла.

— Настя? — я вопросительно посмотрел на жену.

Она потупилась и тихо, но твердо сказала:

— Я буду с тобой, никуда не отойду.

— Настя, я хочу побыть с дедом. Один, — обнял ее, поцеловал куда-то в висок. — Я никуда не исчезну. Просто мне нужно будет