Она обвила мою шею и, никого не стесняясь, прильнула к моим губам. Я целовал жену, забыв обо всем. Наконец, передал Настю Глафире Сергеевне. Женщины, шурша подолами платьев, удалились.

Анисим распахнул двери и я вошел первым. Воздух спертый от запаха воска и ладана. Шторы из тяжелого лионского шелка модного темно-бордового цвета плотно задернуты. Рассеянный свет белой ночи едва пробивается сквозь них.

Чуть поодаль сидит дьячок, читает псалтырь — монотонно, на церковно славянском.

— Да воскреснет Бог, да расточатся врази его, и да бежат от лица Его ненавидящие его… — услышал я.

В изголовье гроба огромный киот с фамильными иконами в серебряных окладах. Перед ними теплится лампадка, бросающая дрожащие блики на полированный массив гроба.

Гроб стоит на столе, накрытом большой, до самого пола, белой скатертью. Гроб сделан из полированного черного дерева, блестящий. Крышка стоит неподалеку, прислоненная к стене.

В ногах две массивные вазы, которые, как я помню, дед купил не так давно в магазине Фаберже, неподалеку от конторы, на Большой Морской улице. Лилии, стоящие в них, источали резкий, удушливый аромат.

Я словно боялся посмотреть на деда, словно где-то в душе оставалась надежда, что все это ошибка или дурной сон. Взгляд цеплялся за предметы обстановки, за детали, за все, что угодно, только бы не видеть деда мертвым.

Все-таки посмотрел.

Иван Васильевич лежал в гробу неестественно прямо, словно восковая фигура. Под головой мягкая бархатная подушечка.

— Елена Ивановна что удумала… положить под голову подушку, расшитую бисером, — тихо произнес Анисим, я даже не слышал как он подошел и встал рядом. — И ведь положила. Я убрал, спрятал. Положил нормальную подушечку. Мягонькую. Что ж Иван Васильевич там… — Анисим вздохнул — тяжело, горестно и перекрестился, — там… — всхлипнул, — на бисере лежать будет. Голова заболит…

Я ничего не ответил, вообще никак не прокомментировал. Понимал, что у Анисима сейчас вся его жизнь рухнула, рассыпалась по кускам.

Я смотрел на деда…

Волосы гладко причесаны, смазаны бриолином и расчесаны на пробор. Дед терпеть не мог проборы, его шевелюра всегда была слегка лохматой. Вспомнилось, как он запускал руку в волосы и всей пятерней проводил по шевелюре, когда злился.

Лицо желтое, черты заострились, застыли в строгом спокойствии. Одет в белую сорочку с накрахмаленным жабо, воротник расстегнут, обнажая синевато-бледную шею, поверх рубахи строгий сюртук.

Сверху бархатное малиновое покрывало с золотой бахромой по краям, полностью скрывает нижнюю часть тела. Руки сложены поверх, в руках маленький серебряный крест. На безымянном пальце массивная печатка с вензелем…

— Иван Васильевич, спасибо вам… За все спасибо, — прошептал я.

— Он слышит, он все слышит… Душа его здесь будет, пока Господь в рай не призовет, — Анисим подошел к столику неподалеку, где стоял чайник и кружки с остывшим чаем. Машинально слил остатки в одну из кружек и налил свежего чая. Поднес поближе к дьячку, поставил рядом. Тот благодарно кивнул, не прерывая речитатива.— Завтра в церкви отпоют, — сообщил Анисим, — потом в склепе, здесь же, в Рождествено, похоронят. Будет лежать рядом с женой своей покойной — Ольгой Николаевной, и с отцом вашим, Владимиром Ивановичем.

— Анисим, ты сам как? — я только сейчас заметил как за эти дни сильно сдал верный дедов приказчик, хотя — скорее, верный друг.

— Держусь пока. Благодарствую, Федор Владимирович, что поинтересовались. Буду вот за склепом ухаживать, цветы носить. Разговаривать с Иваном Васильевичем… Поди услышит там у себя — на небе… — Анисим расправил на покрывале несуществующую складку, подошел к изголовью гроба, поправил подушку под головой покойника. — Если Василий не выгонит. Он тут уже разорялся, что продаст Рождествено к такой-то матери. Правда, ругательства на французском говорил, но суть та же.

— Ты не переживай, Анисим. Я на Настю доходный дом в Санкт-Петербурге переписал. Да и по закону ты опекун, имеешь право деньгами распоряжаться. На улице не останешься, — успокоил его.

— Да я и так не останусь. Иван Васильевич платил мне щедро, а тратить-то некуда было. Скопил на старость, поди не буду сухари в воде размачивать да шамкать беззубым ртом, когда совсем дряхлым стану, — приказчик вдруг бухнулся на колени, прижался лбом к гробу и запричитал — тоненько, от того еще более горестно:

— Иван Васильевич, благодетель наш, на кого ж ты нас покинул… Сиротами нас оставил, детей твоих и сподвижников, и слуг преданных… Да как же мы одне, во тьме спотыкаючи, брести будем по этой жизни…

— Анисим, — я положил руку ему на плечо, — скорблю вместе с тобой, но мне в кабинет надо. И тебе надо со мной.

— Да-да-да, Федор Владимирович. Иду уже, — он, кряхтя, встал на ноги, низко поклонился покойнику и, шаркая ногами, пошел к дверям.

— Прощай, дед, — я тоже поклонился. — Пусть тебе там вход в Беловодье откроется, — пожелал покойнику и тоже направился к двери.

По пустой, темной лестнице поднялись в кабинет. Анисим включил верхний свет, прошел к столу, погладил рукой темное дерево.

— Больше Иван Васильевич здесь не будет делами управлять, — вздохнул он.

— Анисим, иди сюда, — я подошел к панели, скрывающей вход в потайную комнату, где находился дедов «музей». — Смотри внимательно, какие плашки на панели нажимать. Порядок простой, не запутаешься.

И я медленно, чтобы Анисим запомнил, показал ему расположение нужных фрагментов мозаики. Панель отошла в сторону. Приказчик, увидев, какие сокровища расставлены вдоль стен и на столе, занимающем почти весь центр потайной комнаты, ахнул:

— Такая красота… Даже трогать жалко.

— Вот и не трогай. Это я тебе показываю на тот случай, если что-то плохое со мной будет. Или к Настиным деньгам доступа не станет. Здесь золота столько, что хватит на всю жизнь.

Я прошел внутрь, из мешка с самородками зачерпнул горсть. Анисим метнулся назад в кабинет и вернулся с накидкой — сдернул с кресла.

— Давай помогай, — поторопил Анисима.

Вдвоем мы быстро пересыпали примерно треть содержимого из мешка.

— Неси к пруду. Только осторожно, через черный ход. Там люди ждут, отдашь им, — дал указания приказчику.

— А вы, Федор Владимирович? — спросил Анисим, с трудом взваливая узел на плечо.

— Мне здесь еще кое-какие бумаги надо забрать, — ответил ему.

Анисим вышел.

Я подошел к столу. Бумаги лежали в беспорядке, которого Рукавишников при жизни никогда