Я глажу его по голове, чувствуя, как на сердце становится тепло. Он так похож на отца, такой же упрямый, такой же страстный. Но в нем есть и моя кровь, его глаза человеческие, светлые, как у меня. И в них горит та же решимость, что вела меня когда-то через все испытания.

— Будешь, сынок, — отвечаю я. — Но сначала тебе нужно научиться читать и считать. Генерал без головы — плохой генерал.

Торгрим скривился, но кивнул. Он знает, что спорить со мной бесполезно. Ошнар одобрительно хмыкает, глядя, как наш сын спрыгивает с трона и бежит дальше по коридору, издавая боевые кличи на орочьем языке. Эх, а я его так и не освоила. Уж никак в голове эти рыки не укладываются.

— Он будет великим, — тихо произносит Ошнар, когда мы остаемся совсем одни. — Он уже сильнее многих взрослых орков.

— Он будет тем, кем захочет стать, — отвечаю я. — И я хочу, чтобы он знал, что сила не только в мече, но и в голове.

Муж подходит ко мне и кладет свою тяжелую руку на моё плечо. Тепло.

— Ты сделала его умным, а я сделаю его сильным. Вместе мы сделаем его непобедимым.

— Конечно, он принц не только по крови, но и по духу.

***

Вечером мы сидим на балконе в наших покоях, глядя на закат. Город внизу сияет огнями, готовясь к ночи.

За пять лет он стал другим: выше, красивее, смелее. Империя растет и крепнет. Потихоньку, но стабильно.

— Знаешь, — говорю я, прислоняясь к родному плечу. — Я никогда не думала, что доживу до такого дня. Что я стану Королевой, сидящей рядом с орком, и что мой сын будет мечтать быть генералом.

Он усмехается, прижимая меня к себе.

— А я никогда не думал, что буду носить дурацкие человеческие рубахи и сидеть на советах. Но ради тебя я готов на все. Даже на камзолы и длинные штаны.

— Орк и рубаха? — смеюсь, вспоминая его муки в день свадьбы. — Я помню, как ты жаловался, что готов сожрать эту рубаху, если я тебе ее дам.

Любимый с рычанием выдыхает, притягивая меня к себе.

— Я был готов сожрать весь этот чертов дворец, лишь бы снять с себя эту ткань. Но потом ты взяла меня за руку, и я понял, что ради тебя я готов носить даже железные доспехи с кружевами.

— Ты стал таким нежным, — шепчу касаясь его щеки. — Ты научился человеческим нежностям, вождь?

Он фыркает, наклоняется и произносит что-то на орочьем низкое, гортанное, с ритмичным переливом. В его голосе слышится древняя сила, и я понимаю, что это... стих.

— Это стих? — спрашиваю, затаив дыхание.

— Да.

— Он о любви?

Ошнар хмурится, будто это слово ему в тягость, но потом в его глазах мелькает знакомый хитрый огонек.

— Он о том, что ради тебя я готов разукрасить улицы кровью врагов и сложить к твоим ногам головы всех, кто посмеет поднять на тебя взгляд.

Я зарываюсь в его волосы, не сдерживая смех. Орочьи признания всегда такие. Редкие, кровожадные, но щемящие сердце сильнее любой надуманной серенады.

— Ммм… романтично. Ты стал настоящим поэтом, мой вождь.

— Я стал тем, кого ты сделала из меня. И собой остался, — он теснее притягивает меня к себе, его дыхание обжигает кожу. — И я люблю тебя, Аврора. Даже если это слово всё ещё звучит для меня странно.

Он целует меня, и в этом поцелуе чувствуются годы боли и счастья, тысячи битв и мирных ночей, обещание вечности и жар настоящей страсти. Он целует меня так, чтоб я забываю о разговорах о поэтах и орочьей романтике.

— Я тоже люблю тебя, — шепчу я, когда мы нехотя отрываемся друг от друга. — И я хочу, чтобы ты знал, никто не сможет отнять у нас то, что мы создали. Ни Империю, ни сына, ни любовь.

Ошнар подхватывает меня на руки и несет в спальню. Мой сильный, мой крепкий, мой ненасытный.

— Тогда сегодня я покажу тебе, как сильно я люблю тебя. Без слов. Без стихов. Только по-орочьи, яростно и до конца.

— Да? — усмехаюсь, но смешок теряется в мускулистой шее. Я прикусываю зелёную кожу и тут же зализываю след от зубов.

— Сомневаешься, самка?

— Боги всемогущие! — и тут я уже в голос посмеиваюсь, пока муж укладывает меня на кровать, тут же накрывая своим телом. — Покажи, что ты сделаешь со своей самкой.

Второго приглашения Ошнару не нужно. У него уже и так идёт пар из ноздрей, ушей и... того, что ниже.

Мы не раздевается полностью, на это нет сил и терпения. Я раздвигаю ноги, и Ошнар привычным резким движением бёдер входит в меня целиком.

— Приятно, — едва выговариваю от наслаждения.

Обожаю его страсть и безумие.

— Приятно, — Ошнар кладёт широкую ладонь на мой живот и прикасается большим пальцем к лобку.

Я закрываю глаза от блаженства. Вот оно, настоящее счастье.

Наш сын спит в соседней комнате, наши народы живут в мире, а наша любовь настолько сильна, что может изменить сам мир. И это только начало.