сложил ладони на столе и ещё раз перечитал даты. Карандаш лежал рядом, но Смирнов пока его не брал.

— И ещё одно.

— К зелёным книгам один не лезь. Позови Белова и открывай при нём. Если что-нибудь найдётся, потом не придётся доказывать, что книга уже была такой до тебя.

— Он сам велел мне смотреть.

— Велел устно. Через месяц каждый будет помнить этот разговор по-своему.

Я достал десятку и положил возле сахарницы. Смирнов посмотрел сначала на купюру, потом на меня и подвинул её обратно.

— Не надо.

— Ты мне сейчас помогаешь. Возьми.

— Я рассказал, где год назад лежал журнал. Может, его уже перенесли, а может, там вообще ничего нет.

— Всё равно ты тратишь на меня воскресенье.

— Я дома сижу, Андрей. Клава гладит. Не превращай каждый разговор в расчёт.

Клава сняла утюг с марли и посмотрела на десятку, оставшуюся между нами.

— Паша, спокойно. Он деньги кладёт, когда не понимает, чем ещё отблагодарить.

— Я спокоен.

Смирнов подвинул купюру почти к моему локтю.

— Если снова найдут подпись человека, который не видел того, под чем расписался, мне от твоей десятки легче не станет. Ремень для машинки найдёшь — принесёшь. Этого достаточно.

Я убрал деньги во внутренний карман.

Только после этого Смирнов взял карандаш и повернул лист к себе.

— Теперь запиши порядок. У каждой исправленной строки должно быть основание: акт, накладная, складская копия. Если бумаги нет, не спорь и не называй фамилий. Сначала посмотри, кто сам начнёт объяснять эту строку.

Клава снова поставила утюг на марлю.

— И чай выпейте оба. Я его не для бухгалтерии грела.

После того воскресенья прошёл месяц. Первые две недели я почти не выходил с базы раньше Белова: закрывал квартал, сверял старые акты и ездил по складам. Потом снова пошли джинсы — уже на обычных условиях, — кассеты и Ленина мелочь. За октябрь я провернул ещё три коротких круга. С первого Аркадий удержал Генину десятину и передал через Ваську; до моей кассы эти деньги не дошли. Один раз я завис с товаром на неделю и начал отпрашиваться всё чаще.

Сентябрьские пятьдесят и октябрьские сто пятьдесят я получил, но свободной касса не стала. Двести оставались у Коли; ещё пятьсот лежали в двух незакрытых партиях и товаре, который должен был разойтись к декабрю. Койка, столовая, трамваи, папиросы и редкие вечера съели остальное. К четвергу, первому ноября, в кармане снова было триста семьдесят семь рублей сорок семь копеек — зато за спиной уже был настоящий октябрь, а не одна удачная продажа.

Первого ноября до базы я дошёл без четверти восемь. У ворот уже стоял крытый ЗИЛ. Водитель держал накладную у ветрового стекла и ругался с вахтёром: тот записал номер машины не в ту строку и не хотел переписывать страницу.

Во дворе Витя Белов бегал между рампой и конторой в расстёгнутом халате. Сашка толкал тележку с двумя ящиками настольных ламп. Один ящик съехал набок, доска упиралась ему в плечо.

— Громов! — крикнул Витя. — Иди сюда. Только ничего пока не считай, у нас и без тебя уже насчитали.

На рампе стояло тридцать восемь ящиков. В накладной — сорок. Водитель показывал путевой лист, где было сорок, и требовал подпись за сорок, потому что столько принял на отправке.

— Я кузов пустой вам покажу, — говорил он. — Там даже верёвки не осталось. Что загрузили, всё выгрузил.

— Мы тоже не съели, — ответил Витя. — Сорок не вижу.

— Тогда глаза добавьте к штату.

Витя услышал только слово «штат» и повернулся ко мне.

— Вот новый учётчик. Сейчас он вам добавит.

— Я не добавляю ящики.

— Тогда найдите два старых.

Тамара Петровна вышла из конторы с приходным журналом под мышкой. На верхней странице уже стояло «38», но подписи не было.

— Машина пришла с пломбой? — спросила она.

— При вас сняли, — сказал водитель.

— Кто пересчитывал у кузова?

— Сашка и Фёдор.

Фёдор был на втором складе. Сашка покраснел и стал объяснять, что первые два ящика сняли не здесь: тележка уехала к клубу, потому что заведующая просила лампы для сцены.

— Какие лампы? — спросил Витя.

— Настольные. В коробках же лампы.

— На сцене зачем настольные?

— Я не спрашивал. Сказали — две в клуб.

Витя закрыл глаза. Ненадолго. Открыл и посмотрел на ворота, будто мог увидеть через кирпичный забор клуб, тележку и человека, который всё это придумал.

— Кто сказал?

— Девушка. Чёрная кофта, волосы собраны. Из комсомола.

Тамара Петровна перелистнула накладную.

— Отпуск в клуб не оформлен.

— Так они ещё не отпущены, — сказал Сашка. — Они на тележке.

— Где тележка?

Сашка показал на дальний проход. Тележки там не было. Водитель снял кепку, вытер лоб подкладкой и надел обратно.

— Я в девять должен быть на Электрозаводской. Или подписывайте, или ставьте простой.

Витя взял у него путевой лист, прочитал не ту строку, вернул, снова взял.

— Громов, иди в клуб. Сашку с собой. Найдёшь две коробки — принесёшь.

Сашка бросил взгляд на Тамару Петровну. Она закрыла журнал ладонью.

— Без ящиков приход не поставлю.

Клуб находился в длинном одноэтажном здании за столовой. Дверь была открыта. В коридоре лежали свёрнутый задник, две деревянные рамы и жестяная звезда с отломанным лучом.

Тележку нашли у сцены. На ней стояли оба ящика, целые. Возле них девушка в чёрной кофте спорила с электриком. Узкие тёмные глаза, волосы стянуты на затылке, в руке лист с фамилиями.

— Я просила два прожектора, — говорила она. — Не настольные лампы. Где я их поставлю?

— Что дали, то привёз, — ответил электрик. — На коробке «лампы» написано.

— На коробке ещё номер склада написан. Это вас не остановило?

Она увидела Сашку.

— Вот. Объясните ему, что прожектор и настольная лампа — не родственники.

— Юлия Сергеевна, — начал Сашка, — нас сейчас Виктор Семёныч обоих…

— Почему обоих? Ты лампы забирай. Я его задержу.

Она показала листом на электрика. Тот уже отходил к двери.

— Не задержите. У меня кабель на четвёртом складе.

Сашка схватился за ручку тележки. Я проверил номера на ящиках: последние два из накладной.

— Кто распорядился снять их с машины?

Юля повернулась ко мне. Сначала посмотрела на лицо, потом на пропуск,