руку поверх ткани. Под моей ладонью его пальцы дрогнули, и я почувствовала холод, который шел не от куртки, а от кости.

— Драконья сила уходит, когда ты молчишь ради меня против моей воли. Я знаю, Радан. Зоська мне сказала. Ты платишь телом за то, что не говоришь мне правды о моем муже.

— Марьяна.

— Не смей молчать. Я три года стояла у стены без тебя, и я выдержу. Но я не выдержу, если ты сгоришь за моей спиной. Я хочу знать, что ты отдаешь, и решать самой, стоит ли мне это принимать.

Он смотрел на меня сверху вниз, у него дрогнула скула. В коридоре горела одна свеча у двери в зал, при ее свете его глаза казались красными по краям, как у человека, который не спал двое суток.

— Я привез тебе копию реестра палаты. Залог замкового луга на имя Круша Вельского оформлен за полгода до войны. Печать драконьей лапы ставки стоит на копии. Это не слух. Это бумага.

— У меня уже есть эта бумага. Она вшита в переплет хозяйственной книги. Ирма только что забрала ее из зала.

Он моргнул. Один раз.

— Зачем ты мне это не сказал сразу?

— Потому что я не знал, готова ли ты услышать это в день, когда муж вошел в твой дом. Я боялся, что ты сломаешься.

— Я не ломаюсь, Радан. Я гнусь, но не ломаюсь. Этому меня научили три года без мужа и без тебя.

Он поднял левую руку, я увидела, что пальцы у него тоже холодные. Он провел ладонью по моей щеке — осторожно, как по сломанной вещи. У меня перехватило дыхание. Я знала, что не должна этого позволять, пока я его жена, пока печать на поясе не снята при свидетелях, пока в коридоре пахнет вином и духами его сестры. Но я стояла и смотрела, как его пальцы обводят мою скулу.

— Марьяна. Я не уйду. Я буду рядом, сколько ты позволишь. Но я не буду молчать. Я не буду платить за это рукой. Я буду говорить тебе все, что знаю, и пусть сила уйдет. Мне важнее, чтобы ты знала.

Я отступила на полшага, его ладонь повисла в воздухе.

— Иди спать, Радан. Завтра тебе нужна правая рука.

— А тебе?

— Мне тоже. Но не твоя.

Он кивнул, плечи у него опустились. Развернулся и пошел к лестнице, шаги были тяжелыми. Я стояла в коридоре и слушала, как затихает звук. Из зала потянуло духами, и я узнала голос Лары, зовущий мужа по имени. Муж не отвечал. Я выждала, пока шаги Радана стихнут совсем, и пошла к себе в хозяйственную комнату.

Утром мне нужно было ехать в город. Одной. Без него.

Я заперла дверь хозяйственной на ключ, сняла платок, повесила на гвоздь у окна. Свеча на столе оплыла на треть, я зажгла новую от уголька, чтобы не звать Ирму. Мне нужно было побыть одной. Тесто ждало.

Я закатала рукава, достала из ларя муку и квашню, высыпала горсть на стол, разровняла ладонью. За стеной слышался смех из зала, тяжелый, мужской, и сквозь него пробирался тонкий голосок Лары Вельской, воркующий мужу на ухо. Я представила, как она наклоняется к его плечу, как ее духи, сладкие и удушливые, оседают на воротнике его рубашки, и мои пальцы сами сжали муку в комок. Я выдохнула и начала месить.

Тесто под моими руками оживало медленно, как упрямое животное. Я давила ладонями, подгибала, била об стол и чувствовала, как из меня выходит злость — ровно, по куску. За окном темнело, в стекле я видела свое отражение: растрепанные волосы, красные руки, сжатый рот. В этом отражении не было ни жены лорда, ни хранительницы замка. Только женщина, которая три года пекла хлеб для гарнизона и теперь месит его снова, чтобы не закричать.

Когда тесто стало гладким, я накрыла его полотном и пошла к двери. Кашевар не спал — я слышала его шаги в кладовой за кухней. Я открыла дверь, он поднял голову от мешка с крупой, который пересчитывал при свечной лампе. Лицо у него было серое, под глазами залегли тени.

— Зайди, — сказала я. — И прикрой дверь.

Он вошел, вытер руки о фартук, остановился у стола.

— С сегодняшнего дня ты старший по довольствию. У тебя ключ от ларя, у тебя печать ключницы на твоем имени. Все, что узнаешь про мужа, что видели, что слышали, что везли в его шатре — записывай. Имена, даты, лица. Мне нужны не слухи, а имена. Мне нужны женщины, которых он привозил к себе на постой.

Кашевар молчал. Руки у него сжались на коленях: между страхом перед мужчиной, который вернулся в свой дом, и страхом передо мной, которая этот дом три года держала на своих плечах.

— Госпожа, — сказал он наконец, — это бесчестье для дома.

— Это бесчестье для дома. И я хочу знать, насколько оно велико, прежде чем выносить его на совет.

— Люди не захотят говорить.

— Люди говорят, когда их кормят. А ты их кормишь. Вот и корми, и слушай. Я плачу тебе не за кашу, кашевар. Я плачу тебе за имя каждой женщины, которая была в его шатре, и за дату, когда она там была. Если кто-то из гарнизона видел больше, чем ему положено, — запиши. Если возчик помнит, кому он вез бочонок с вином, — запиши. Мне нужны факты, а не сказки.

— Госпожа, у нас есть человек.

Я подняла голову.

— Ленка. Она носит обед в караульную, и стражники при ней не стесняются. Сегодня за ужином она слышала, как один из них, Вилей, рассказывал другому про серебряный гребень, который Лара Вельская привезла в сундучке. Ленка сказала, что гребень не для Лары — слишком дорогой, слишком чужой. Она думает, он для женщины в замке.

— Для какой женщины?

— Не знаю, госпожа. Но Вилей назвал имя. Ленка забыла, она еще маленькая. Помнит только, что гребень был с морским жемчугом, и что Лара спрятала его в нижнем ящике своего сундука, под бельем.

Я встала и прошлась по кухне. Серебряный гребень с морским жемчугом — не подарок сестре. Это обещание женщине, которую хотят сделать второй хозяйкой замка, пока первая еще жива.

Гребень я взяла быстро, пока Лара не вернулась из зала. Ленка ждала меня на площадке