Ты вчера держала мою руку. Минуту. Зоська сказала, этого хватит на два дня, чтобы кость не отнялась. Я хочу, чтобы ты знала — этого хватит.

Я отвернулась. Я не хотела, чтобы он видел мое лицо в эту секунду, потому что на моем лице было написано что-то, что я не умела выговаривать даже сама себе. Мне было страшно, что эта бумага, которую я только что вшила в книгу, не доедет до палаты. Мне было страшно, что муж войдет ко мне раньше, чем я доберусь до города. И мне было страшно, что я уже не смогу отпустить эту руку, которую вчера держала минуту.

— Спокойной ночи, — сказала я вслух.

— Спокойной ночи, Марьяна.

Он вышел, и я осталась одна с книгой, в которой теперь лежала моя свобода. Снаружи, за дверью хозяйственной комнаты, по лестнице поднимались чужие шаги.

Шаги в коридоре были слишком ровные для Велета. Он ходил тяжело, припадая на левую ногу после старой раны, а эти шаги шли мягко, словно женщина в мягких туфлях. Я подождала у двери хозяйственной комнаты, пока они пройдут мимо, и только тогда вышла.

У залы было светло. Свечи горели в бронзовых канделябрах, и в их желтом жире я сразу увидела то, что хотела увидеть. На длинном столе стояло блюдо с остатками моего окорока, рядом — горка пустой крупы, опрокинутый кувшин, липкий мед на скатерти. Велет сидел во главе, Лара Вельская — через два стула, поверенный и казначей — по бокам. На тарелке у Велета лежал кусок хлеба, который я месила утром. Я узнала свой загиб.

Я вошла, не постучав.

— Доброго вечера, — сказала я.

Велет поднял голову. У него был тот взгляд, которым он смотрел на меня в первый год брака, когда я была для него новым приобретением в списке имущества.

— Я думал, ты уже спишь, — сказал он.

— Я считала. Мой реестр длиннее твоего аппетита, лорд. Полтора окорока, две меры крупы, кувшин медовухи, хлеб свежий. Если завтра твой аппетит не уменьшится, к седмице у гарнизона не останется супа.

— Я вернулся в свой дом, Марьяна.

— Ты вернулся в мой дом. Я хозяйка. Тебе принесли печать и ключ. Гарнизон ест по моему реестру.

Он улыбнулся. Улыбка у него всегда была красивая, отработанная, как у человека, который знает, что его будут смотреть в суде.

— Я поговорю с тобой позже, — сказал он мягко. — При людях о хозяйстве не говорят.

Я подошла к столу и положила ладонь на край блюда.

— При людях я и говорю. Это мой стол. Это мой гарнизон. Эти люди едят, потому что я считала мешки по головам. Теперь ты здесь, и я жду от тебя письменного подтверждения, что гарнизон сохраняет довольствие. Устное я уже получила. Устное мне не подходит.

Велет посмотрел на поверенного. Поверенный посмотрел в тарелку. Лара Вельская положила руку на рукав брата.

— Дорогая, — сказала она нежным голосом, — вы три года были одна, вы устали. Может быть, завтра, после отдыха, разговор пойдет легче.

Я не посмотрела на нее. Я смотрела на Велета.

— Завтра я перепишу оружие. Послезавтра поеду в город. Через седмицу буду в палате. Если к тому времени у меня не будет твоей подписи на бумаге о гарнизоне, я поеду в палату с другим прошением.

— Каким? — спросил Велет.

— О разрыве брачной клятвы и о признании твоих долгов твоими личными. Мне нужно твое имя под бумагой о гарнизоне, чтобы мне не пришлось этого делать. Выбирай.

Тишина стала очень плотной. Свечи в канделябрах зашипели, и на скатерть упала капля жира. Велет держал бокал двумя руками, и я увидела, как у него побелели костяшки.

— Я дам тебе подпись завтра, — сказал он.

— Завтра, — повторила я.

Я вышла. В коридоре у двери в кухню стоял Радан. Он стоял в тени, и я не сразу его увидела. Только блеснула синева на костяшках правой руки, и я поняла, что он прижал кулак к бедру так сильно, что ногти впились в кожу.

— Ты слышал? — спросила я.

— Я слышал, что ты назвала его по имени. По титулу.

— И он ответил мне титулом. Лорд. Не жена. Не имя.

Он шагнул ко мне. Один шаг, и между нами не стало ни ширины коридора, ни желтого света из залы. Его запах — мокрая шерсть, хвоя, холодная соль — ударил мне в грудь сильнее, чем его слова. Я отступила на полшага и уперлась спиной в стену. Он не двинулся дальше.

— Если он не подпишет, — сказал он глухо, — я уеду в город с тобой. Не как муж. Не как сопровождающий. Как свидетель. Я подпишу каждую бумагу, которую ты подашь.

— Зачем тебе это?

— Потому что ты права. Потому что пока я молчу, у меня холодеет рука. Потому что я хочу стоять в палате рядом с тобой, когда ты назовешь его по имени, и чтобы мое имя тоже было в протоколе.

Он сказал это очень тихо, и я услышала в его голосе то, что он никогда не говорил вслух. Не про постель, не про тепло, не про то, что я держала его руку минуту. Про то, что он готов заплатить за меня тем, что у него осталось от крыльев.

Я подняла руку и прижала ладонь к его запястью. Под кожей у него сразу же забилась вторая жила, горячая и упрямая, как у человека, который не привык сдаваться. Я держала ровно минуту, как вчера.

— Завтра, — сказала я. — Если подпись будет.

Он кивнул. Я убрала руку и пошла к себе. На пороге хозяйственной комнаты я обернулась. Он все еще стоял у стены, где я его оставила, и смотрел мне вслед. На запястье у него розовело маленькое пятно — след моей ладони. Я закрыла дверь.

Утром ждала меня подпись мужа. Или поездка в город без нее.

Утро началось с того, что я не могла застегнуть крючок на воротнике. Пальцы у меня были холодные, цыганские, и я дергала мелкую застежку минуту, прежде чем поняла, что руки трясутся не от холода. Я отложила воротник, взяла хозяйственную книгу, перелистала на страницу, где у меня лежал вчерашний протокол, и нашла засунутый в переплет лист с закладной на замковый луг. Документ был там, целый, с