мешков, бочек и подвешенных на крюках связок вяленого мяса. Все было на месте. Я знала это и без света, потому что сама считала каждый мешок и расписывала каждую связку, но теперь моя память должна была стать бумагой.

— Первая строка, — сказала я, не оборачиваясь. — Рожь, сорок два мешка, поставка от старшины Торбина, осень, итого восемь четвертей. Записано моей рукой и рукой ключницы, лист сто двадцать шесть.

Ирма открыла книгу на нужной странице, положила на мешок с мукой. Ревин подошел, наклонился, прочитал, сверил с мешком, кивнул.

— Перепишите под мою строку, — велела я. — Число и дату. Без вашего почерка мешка как бы нет.

Он послушно вытащил из-за пояса тонкую тетрадь в кожаном переплете, без печатей, без гербов. Простая, инспекторская. Сел на перевернутый ящик, обмакнул перо в чернила, вывел цифру за цифрой. Я смотрела, как он пишет. Почерк был мелкий, привычный к реестрам. Ничего не добавлял от себя, не округлял, не пытался сократить. Хорошо.

Мы шли вдоль стены. Солонина, соль, крупа, сушеные яблоки, бочка с медом, две бочки пива для гарнизона. Ревин сверял, записывал, иногда задавал вопрос — откуда поставка, когда, по чьей печати. Я отвечала коротко, называла старшину Торбина, называла деревни, называла цену за мешок. Где-то к пятому мешку он перестал удивляться, что я помню цифры наизусть, и стал только записывать.

— Оружие где? — спросил он у поворота к низкой двери в дальнюю нишу.

— За мной, — ответила я и достала второй ключ, тот, что всегда висел на цепочке под воротом. Дверь была узкая, обита полосой железа. Я открыла ее плечом, потому что петли заедало с осени, и мы вошли в оружейную.

Стены были увешаны щитами с гербом Лорена. На крюках висели мечи, по три в ряд, под каждым бирка с именем. Лук, другой лук, арбалет, снова мечи, копья, рогатины. Я знала здесь каждый клинок по имени, потому что писала эту опись собственнорукой, когда вернулась из лазарета с перевязанной рукой и с чернильным пятном на щеке.

— Здесь у каждого меча есть владелец, — сказала я. — Бирка не снимается. Если найдете чужой клинок или чужую бирку, покажите мне до того, как запишете в протокол.

Ревин кивнул и пошел вдоль стены. Я смотрела ему в спину и считала вдохи. На четырнадцатом мешке он остановился.

— Этот.

Меч был обычный, гарнизонный, с простой гардой, без герба. Но бирки под ним не было. Вместо нее — тонкая полоска кожи, на которой кто-то процарапал ножом две скрещенные сабли и букву К. Я подошла, наклонилась. Клинок был новый, заводская смазка еще держалась на ножнах, а рукоять чуть-чуть пахла не нашим, привозным маслом. Чужой. Из Вельска.

Амулет на груди дрогнул снова, но иначе. Не сухое тепло, а короткий укол, как иглой под ребро. Я не стала нажимать на камень, просто сжала его в кулаке.

— Этот меч не из списка гарнизона, — сказала я ровно. — Бирки нет. Метка чужая. В мою опись он не входил.

— Запишу как находку, — ответил Ревин, не глядя на меня.

— Запишете как улику, — поправила я. — В мою книгу. Сначала мою строку, потом вашу.

Он поднял голову. Мы встретились взглядами впервые с момента, как он снял шляпу у ворот. У него были светлые, как промытое стекло, глаза, и в них не было ни злобы, ни подобострастия. Была работа.

— Хорошо, — сказал он. — Как вы скажете, временная хранительница.

Я почувствовала, как у меня на мгновение потеплели уши от этого слова. Не от стыда. От точного попадания. Он вписал меня в протокол так, как я сама себя вписала. И теперь это слово стояло между нами, как третья печать.

Мы вернулись к столу в амбаре. Ревин сел, положил перед собой две тетради, свою и мою. Я открыла свою на чистой странице, обмакнула перо.

— Пишу, — сказала я. — Сего числа, при инспекторе палаты Вельска Ревине Коваче, в оружейной замка Лорен обнаружен меч без бирки гарнизонного списка, с меткой двух скрещенных сабель и буквой К. Меч к гарнизонной описи не относится, посторонний. Записано моей рукой и подтверждено инспектором.

Я поставила дату, подпись. Передала перо Ревину. Он взял его осторожно, как берут чужую вещь, и подписал под моей строкой. Подпись была короткая, без завитков. Ирма рядом чуть слышно выдохнула.

— Теперь ваша тетрадь, — сказала я. — Ту же строку, своим почерком. И отдельно приписка: меч изъят из пользования и хранится при мне до решения палаты.

Ревин чуть приподнял брови.

— Вы имеете право изымать?

— Я имею право не отдавать чужое оружие из своего замка, — ответила я. — До решения палаты оно будет висеть там же, под моей печатью. Вы это и запишете.

Он послушался. Дописал, закрыл тетрадь, отложил в сторону. Я заметила, как он при этом постучал пальцем по столу — мелкая, привычная привычка человека, который любит, когда цифры сходятся. У меня они сошлись.

Я забрала свой лист из его тетради, вложила в хозяйственную книгу между страницей с солониной и страницей с крупой. Туда, где ни муж, ни Лара не додумаются искать. Ирма перехватила книгу, прижала к груди. Мы вышли из амбара втроем, и капли дождя упали на крыльцо прежде, чем я успела надеть плащ.

— Инспектор, — сказала я на пороге. — Обход закончен. Протокол подписан с обеих сторон. Жать руку не обязательно, кланяться тоже. Если к вечеру понадобитесь, будете в зале за столом. Если нет, ворота откроют по первому стуку.

Он кивнул, надел шляпу, пошел к коню. Я смотрела ему в спину и думала о том, что у меня в книге теперь лежит лист, подписанный человеком палаты. Лист, на котором стоит слово «чужой». И что этот лист переживет любую ночь в моих покоях.

Амулет под рубашкой молчал. Молчание было честнее любого гула.

Я стояла у хозяйственной двери и слушала, как дождь стучит по жестяному козырьку. В правой руке у меня была тетрадь инспектора, в левой — моя хозяйственная книга, зажатая под мышкой. Мокрый плащ лип к лопаткам, капля ползла за воротник, и я не стряхивала, потому что обе руки были заняты.

Радан ждал в коридоре. Не у двери — на полшага дальше, у ниши, где висел факел и пахло дегтем. Я знала, что он там, еще до того,