Лицо Воронова точно так же не останавливает внимания: это круглое, полное лицо добряка, можно бы даже сказать — простака, если бы судить о человеке по одной наружности.

   Воронов действительно принадлежит к тем прямым, простым натурам, которые все на ладони, натурам без закавычек, скроенным целиком, безо всяких вставок, из одного куска толстого опойка. Стоит взглянуть на узенький лоб его и глаза: ясно, что мысли его, а за ними и глаза никогда не устремлялись дальше, как от грот-брам-стеньги до трюма, от бака и до юта.

   Но зато как знает он это пространство и все, что в нем заключается! А заключается в нем много. Простите мне банальное сравнение, но корабль — это целый мир: мир снастей, веревок, блоков, парусов, и Воронов ходит в этом мире тверже и видит яснее, чем ходим мы и видим в нашем мире.

   Всего удивительнее, что Воронов ни в каком случае не родился моряком и не сделался им по призванию; родился он, сколько я припоминаю, в Калужской или Рязанской губернии; он стал моряком точно так же, как стал бы слесарем, контрабасистом в оркестре своего помещика, поваром и т.д. На это была воля начальства; начальство назначило! Взяли его в рекруты, назначили во флот — и только.

   Счастье Воронова в том, что природа, дав ему здравый смысл, сметку что называется, и большую физическую силу, лишила его тех тонких свойств ума и духа, которые, при большем или меньшем развитии, составляют большее или меньшее совершенство человека, но вместе с тем, в иных общественных положениях, всегда почти служат источником бедствий.

   В долгих и частых беседах с матросами я убедился, что каждый почти, за редкими исключениями, смотрит на поприще свое только как на неизбежную необходимость.

   Я объясняю себе это тем, что у русского племени вообще не может быть искреннего сочувствия к морю; не на чем ему основываться; где у нас море?.. По краям только! До краев этих тысячи верст во все стороны... больно уж что-то далеко!

   Я не встречал еще матроса, по крайней мере, которого бы служба на море поглотила совершенно, в котором бы, несмотря на долгие странствия по водам, не сохранился простолюдин и, главное, — человек мимо всего морского, человек, в той степени, разумеется, в какой в природу его вложено было человеческого.

   Тот, несмотря на долгую разлуку, забыть не может родной деревушки, любит говорить о ней, мечтает туда возвратиться; другого тянут в угол кронштадтских казарм жена и ребятишки; третьего увлекают спекулятивные расчеты и соображения на берегу или лихие береговые попойки с ребятами; четвертый болезненно, тоскливо рвется к отчизне, от которой насильственно его оторвали, и т.д. Словом, каждый, кроме службы, кроме жизни на корабле, связан еще разными побуждениями с жизнью береговою, нормальною, общечеловеческою.

   Для Воронова ничего этого не существует. Его мир кончается бортом корабля. Это натура по преимуществу спокойная, волевая; личность по преимуществу покорная, привычливая.

   Благодаря здоровью и физической силе материальная сторона службы показалась Воронову не больно тяжелою; уж этого одного довольно было, чтобы примирить его с переменою судьбы; он принялся работать менее, может быть, безропотно, чем делал это, когда управлял сохою под ферулой старого отца или деда. Служба далась ему сразу: это окончательно обратило его в пользу нового поприща.

   По мере того, как Воронов пускал корни в палубу, дубовый корабельный борт, казалось, все выше и выше подымался над его головою и наконец совершенно и навсегда заслонил от него остальной мир со всеми его интересами.

   Во время плавания нашего я внимательно к нему присматривался: хотелось узнать, насколько будут интересовать его иностранные города и земли. Оказалось, что он смотрел на этот предмет точно так же почти, как известный вам Михаила; разница в том заключалась, что Михаила смотрел на города и земли с точки зрения дешевизны материи на салоп; Воронов — с точки зрения дешевизны водки. На берег Воронов сходит так же редко, как Михаила; он вообще отзывается о земле с большим пренебрежением. Действительно, глядя на землю с точки зрения дешевизны или достоинства водки, — Воронов совершенно прав; стоит ли в самом деле спускаться на берег, чтобы пройтись от пристани до ближайшего кабака! Очевидно, не стоит.

   К тому же, ни одна поездка на берег не обходится без того, чтобы Воронова не укачало жесточайшим образом; иногда так даже укачивало, что находили его лежащим пластом на земле.

   Но зато, Боже, как твердо ходит он по палубе, даже в самую нестерпимую погоду; ступив на корабль, он мгновенно берет перевес над всеми остальными и получает сто на сто процентов против того, что стоит он на берегу. Мудрено ли, что корабль кажется ему лучше земли! Здесь все пользуется его любовью, вниманием и сочувствием; здесь он дома, в своей семье, семье многочисленной, потому что каждый блок, мачта, веревка «Ретвизана» возбуждают нежнейшую заботливость Воронова; сам барон Ш. уступает ему в этом случае.

   Надо было особенно видеть Воронова при вооружении. На «Ретвизане» ставили паровую машину.

   Как все люди, долго служившие на парусных судах, Воронов большой рутинер в отношении к нововведениям и терпеть их не может. Он не переставал коситься, глядя, как на корабль перевозили машину; при виде той или другой части машины он неодобрительно потряхивал головою и ядовито-саркастически улыбался; к этому примешивалось также и другое чувство: он испытывал то, что мог испытывать человек, в семью которого, и без его спроса, поселилось постороннее лицо — лицо, с которым он не был прежде знаком и которое при первом взгляде не произвело на него приятного впечатления. В нем попеременно боролись досада и что-то похожее на ревность. Он всякий раз спускался вниз вместе с механиками, отходил в сторону и принимал молчаливую, сосредоточенно-задумчивую позу. В одно прекрасное утро Воронов просвистал матросов — и вдруг превратился в самого усердного помощника машиниста. Ворочая с яростным азартом котлами, таская на себе огромные тяжести, он как словно сказать хотел: «Не дам же я вам здесь распоряжаться, не будет сказано, чтобы дело, столь близкое «Ретвизану», обошлось без Воронова! Вот же вам! Смотрите! Я все сам делаю! Я здесь все уставлю и сам всем ворочаю!..»

   И действительно, без Воронова дело протянулось бы несравненно дольше. Он выказал при этом не только волевую деятельность, но