их ближе; генеральский чин и весь почет, его сопровождавший, то есть снимание фуражек, вытягивание по швам, совсем было меня сокрушили; теперешняя роль обходится мне несколько дорого: я десятками пишу письма матросским женам; но все это со временем уладится, и я буду совершенно счастлив. Понимаете ли: с матросами я могу встречаться только на корабле; мне, следовательно, надо ловить случай, чтобы наблюдать их.

   — Когда так, — сказал С, быстро вскакивая с постели, — пойдемте!

   Был именно тот час, когда матросы пьют водку, что, по словам С, крайне любопытно было видеть; к тому же, я никогда не присутствовал при этой церемонии; мы тотчас же спустились во вторую палубу.

   Человек до четырехсот матросов тесно сбивались в один круг, которому центром служило ведро с водкой. В кругу стоял писарь, вооруженный списком и карандашом; он выставлял крестики против имен матросов, отозванных службой в настоящую минуту, или таких, которые вовсе не пьют водки. Мы протискались в самую середину круга, чтобы полюбоваться картиной, которая так вот и просилась в собрание офортов Рембрандта.

   Общим тоном картины служит мягкий янтарный полусвет, сообщаемый полузаслоненными люками и бортами, ярко облитыми по краям солнцем, в глубине палубы и даже между передовыми группами проходят кой-где черные как уголь тени, в которых смутно, фантастически, тушуются лица, головы и целые фигуры: местами солнечный луч, скользнув по лестничным ступенькам и отбросив в сторону горячий полусвет, плашмя падает на чью-нибудь голову, освещает часть одежды и вдруг исчезает, чтобы дальше, и вовсе неожиданно, зацепить кончик носа или пуговицу, которые посреди мрака горят ослепительным блеском.

   Питье водки происходит в большом молчании: точно совершается какое-то друидическое таинство.

   Оно нарушается только таким образом:

   — Евдоким Ряпухин! — выкрикивает писарь монотонным голосом.

   При этом в том или другом конце кружка не отвечают: «здесь!» или «я!» — как бывает обыкновенно на полковых перекличках; у матросов во всем свои резкие особенности; матрос отвечает с какою-то ему одному свойственною интонацией: «йо!»

   — Михайло Рожнов!

   — Йо!

   — Хусаан Хусанов!

   — Йо!

   Предупреждаю: не удивляйтесь именам; как скоро дело идет о матросах, приготовляйтесь к самым фантастическим, необычайным сочетаниям букв и звуков; так, например, у нас на «Ретвизане» существуют: Габердулы Мендыбаевы, Ики Амоновы и даже Абукиры Мугашетьяновы!

   По-моему, в этой эксцентричности имен только и заключалась выгода рекрутских наборов, производимых прежде для флота. Сюда поступали люди не с чисто русских берегов морей, рек и озер, как ожидать следовало; брали людей откуда ни попало; брали татар, жидов, армян, хохлов, латышей, финнов и т.д. Рекрут не говорит, например, ни на каком языке, кроме своего собственного, составленного из смеси монгольского и финского, — во флот его! сажай во флот, — туда и дорога!

   — Помилуйте, ведь это явная несообразность! — невольно вырвалось у меня, когда я услышал об этом, — как же люди эти могли понимать, чего от них хотели? С другой стороны, как их могли понимать начальники?.. В морской службе человек не кукла, не пешка; от него требуется знание тысячи технических терминов, и без того уже очень затруднительных, требуется на каждом шагу личное, быстрое соображение; здесь от одного слова, не понятого матросом, часто зависит неудача важного маневра... И наконец, как должны были жить эти несчастные между товарищами, которые их не понимали?

   — Чтобы долго не распространяться, — возразил один из присутствующих, человек весьма бывалый, благородный и умный, — скажу вам, что результат этих наборов, производимых зря и без толку, был следующий: из числа этих людей две трети умирали!

   Перейдем лучше к питью водки.

   Начать с того, что не все пьют; вот вам уже первый утешительный факт; такой воздержностью отличаются большею частью семейные люли; не те, конечно, у которых жены остались в деревне, которые лет десять или пятнадцать не бывали в отпусках, по личным соображениям ближних начальников, и которые, следовательно, давно забыли о существовании самих жен и детей; я разумею тех, которые, как Михаила, живут с женами в смрадных углах кронштадтских казарм и, тесноты ради, вероятно, привязываются к ним и к детям крепчайшими кабельтовыми.

   Непьющий матрос получает деньгами стоимость чарки, что в общей сложности, по окончании годового заграничного плавания, приносит ему до двадцати пяти рублей серебром в год. Но вот вам черта истинно оригинальная: случалось, между матросами распространялся слух (насколько слухи эти имели основание, не знаю), что тем, которые не пьют, не будут все равно выдавать денег за водку; с того же дня не было матроса, который не счел бы своей обязанностью выпить свою чарку.

   — Зачем ты пьешь, Иван, Сидор или Матвей? — спрашивали офицеры. — Ведь ты прежде капли в рот не брал?

   — Да уж так, ваше благородие; все единственно, чтобы казенное добро не пропадало!..

   Точь-в-точь как одна старушка-нянюшка, которая выпивала все лекарства, остававшиеся после больной госпожи своей; она делала это на том основании, чтобы точно так же добро не пропало и не платили бы, по крайней мере, даром денег в аптеку.

   Во время питья водки я первый раз увидел старого боцмана Воронова, о котором слышал почти каждый день и с которым давно хотел познакомиться.

   Воронов — главное лицо между матросами, он их прямой, ближайший начальник; он наблюдает также за порядком на корабле и является всегда одним из главных действующих лиц при вооружении и потом, во время маневров.

   Но служебная его важность не произвела бы на меня, по обыкновению, никакого действия, если б Воронов не был сам по себе лицо оригинальное, симпатичное и, главное, не представлял бы полнейшего типа коренного матроса; это настоящий «Loup de mer», как говорят французы.

   В наружности его нет ничего особенного; Воронов коренастый человек с могучей шеей, как у Геркулеса фарнезского, с широкой грудью, на которой красуется цепочка свистка, и коротким торсом, туго перехваченным ремнем у пояса; рубашка его всегда неряшливо выпучивается во все стороны и постоянно переходит через край пояса; сверх рубашки носит он неизменно красный фланелевый камзол: от копоти и сажи машины, от угольной пыли, смолы и соленой воды камзол давно превратился из красного цвета в бурый; но Воронов никогда его не сымает; по-видимому, он дорожит им, как знаком отличия.

   Красивый фланелевый камзол составляет вообще мечту каждого матроса, мечту, которую большею частью осуществляют только унтер-офицеры.