бормочет она, пока я закидываю украденного червяка себе в рот. Она забирается с ногами на сиденье и садится по-турецки. — Ладно. Но скоро мне понадобится нормальная еда. Если уж держишь сучку в заложниках, мог бы хотя бы кормить ее.

Мой желудок выбирает именно этот момент, чтобы недовольно заурчать. Она права. Мы не протянем на тех скудных запасах, что я собрал, кислых конфетах и энергетиках. Скоро нам придется остановиться за нормальной провизией и закупиться в достаточном количестве, чтобы добраться до Джорджии.

— Остановимся в следующем городе. — «Если он еще стоит», — хочется добавить мне, но я держу это при себе. Она не видела всего, что видел я. Нет смысла пытаться ей что-то объяснить. Она не поверит, пока не увидит сама. Именно поэтому я заставил ее выйти и посмотреть на того парня, которого мы сбили. В это — чем бы оно ни было — невозможно просто слепо поверить. Нужно столкнуться с этим лицом к лицу, чтобы хотя бы начать осознавать, что происходит на самом деле.

От одной мысли о том, чтобы вывести ее на люди, у меня за глазами уже начинает пульсировать головная боль. Мне нужно не только беспокоиться о вирусе, но и следить, чтобы она не сбежала и не убилась при попытке к бегству. Хотя теперь, когда у нее есть представление о том, с чем мы имеем дело, не могу не задаваться вопросом, заставит ли это ее держаться ко мне поближе. Сама мысль о том, что я ей нужен, вызывает в груди странные чувства, в которых я слишком горд, чтобы ей признаться.

Горечь ее предательства всё еще стоит на первом плане в моих мыслях. И хотя я еще даже толком не приступил к ее наказанию, в свете последних событий я отодвинул его на второй план. Наказывать ее сейчас не так важно, когда на кону наши жизни.

Всё, чего я когда-либо хотел, — это она. С того самого момента, как впервые увидел эту невысокую пикси, одетую во всё черное, стоящую по ту сторону соседского забора. Я и так слишком долго держался на расстоянии. Мне следовало вернуться, когда ей исполнилось восемнадцать, и забрать ее с собой, нравилось ей это или нет.

Я не собираюсь рисковать потерей ее сейчас. Я только что вернул ее. И, может быть, это делает меня слепцом в моих иллюзиях. Может быть, она не захочет иметь со мной ничего общего, когда я сниму эту маску и покажу ей, что прекрасно знаю, кто она такая. Тогда она солгала не просто так. Может, я вообще никогда не был ей нужен. Очень жаль, но выбора я ей больше не дам.

Она может любить меня или ненавидеть, но она просто не сможет от меня уйти.

Следующий городок, к которому мы подъезжаем, расположен на берегу реки Миссисипи. Он такой крошечный, что я о нем даже никогда не слышал. Ничего особенного. И самое приятное — похоже, вирус до него не добрался. У воды стоит небольшая закусочная, от вида которой мой желудок оживает и громогласно требует внимания. Учитывая все мои рабочие поездки, могу сказать, что в таких маленьких, неприметных забегаловках есть своя прелесть.

Проблема в том… что на мне маска, а мою девочку пока нельзя спускать с поводка на людях. Мы находимся в Библейском поясе. С тем же успехом я мог бы въехать сюда верхом на самом дьяволе.

К черту. Я голоден, а эти деревенские фанатики с Библией наперевес могут хуй сосать.

Ру выпрямляется на сиденье и опускает ноги на пол, когда я заезжаю на парковку. Еда всегда была для нее утешением. Однажды она сказала мне, что это потому, что долгое время голод был единственным, что она знала в жизни. Я ненавидел то, что прекрасно понимал, о чем она говорит. И до сих пор ненавижу.

К счастью, в это время внутри не так много посетителей. На парковке вокруг олдскульной ретро-закусочной стоит всего несколько машин. Старая красная неоновая вывеска снаружи мерцает в ярком солнечном свете.

«У Мамы».

— Мы… пойдем туда? — нерешительно спрашивает она, сгрызая отслаивающийся черный лак с длинных ногтей. Я мысленно даю себе пять за то, что прихватил лак из ее комнаты, когда собирал вещи. Это будет отличной наградой, если она будет вести себя послушно.

— Сможешь вести себя прилично, если пойдем? — спрашиваю я, приподнимая бровь под маской.

— Я, блядь, умираю с голоду, чувак. Я заползу туда голой и буду на них лаять, если ты просто, блядь, покормишь меня!

— В этом нет необходимости, — говорю я, останавливаясь у входа и ставя грузовик на парковку. — Ты зайдешь туда с высоко поднятой головой, с гордостью нося свой поводок.

ГЛАВА 17

Ру

Я добиваю третью пачку мармеладных червяков, второй энергетик и до ломки хочу свой вейп, которого нигде не видно. Моя «голодная злость» на данном этапе могла бы прикончить нас обоих. Я лишь отчасти шутила, когда сказала, что могу заползти туда голой. Поводок меня сейчас даже не напрягает.

Я никогда ему не скажу, но мне это даже нравится. Знаю, это стопроцентное безумие, и любой мозгоправ, которому не повезет со мной связаться, вероятно, запер бы меня в психушке и выбросил ключ. Я всё это осознаю, но… с ним я чувствую себя в безопасности. Ошейник на горле не давит, но заставляет чувствовать, что я кому-то принадлежу — и что меня ценят. Списываю это на страх быть брошенной из детства, дохренища травм и глубоко укоренившиеся проблемы с отцом.

Эти люди сейчас будут смотреть на нас так, будто мы наглухо отбитые, но мне, кажется, плевать. По крайней мере, сейчас сезон Хэллоуина, и мужчины в масках снова в моде. Охуеть в какой горячей моде. Я не спорю с ним, когда он выходит из грузовика и подходит к моей двери. Не протестую и не делаю замечаний, когда он пристегивает поводок к кольцу на моем ошейнике. Я смотрю прямо в его зеленые глаза, которые поблескивают чем-то очень похожим на желание, пока он удерживает мой взгляд.

Как только поводок пристегнут, он закрывает дверь и дергает за него, притягивая меня на шаг ближе, вторгаясь в мое личное пространство, отчего у меня кружится голова. Он слишком близко. И пахнет слишком хорошо. Я бы почти позволила ему развернуть меня и трахнуть прямо на сиденье грузовика, если бы не была такой чертовски голодной. Но до меня с парковки также доносятся восхитительные запахи жареных бургеров