— Никита, молодой человек нашей Ясеньки, — объясняет Валюша.

— Эх, дела молодые! Быстро делаются, — добродушно улыбается Макаровна, поправляя завязанный на деревенский манер платочек, но всматривается в Воронца цепким, подозрительным взглядом. Кто не знает, ни за что не угадает в Макаровне бывшего прокурора. — На прошлой неделе даже и намека на Никиту ещё не было. А сегодня, посмотрите-ка, он уже допущен на день рождения нашей Валюши!

— Ой, Макаровна, это ж не твои времена. Твой-то дед только на третий год знакомства решился с тобой заговорить, не то что в гости прийти, — спорит Валюша, нарезая на мелкие кусочки запеченую под сыром сёмгу.

— Если бы не Новый год на работе, — подмигивает Воронцу Серафима. — Макаровна так и умерла бы нетоптанной. А так хоть подпила, да узнала, что такое ядрёный хр…

— Фима! — в один голос прерывают её Валюша и Макаровна, делая круглые глаза.

Наблюдаю за Воронцом. Он улыбается губами. Но глаза серьёзны.

Раздумывает о том, что теперь делать с полученной информацией.

Мне бы тоже подумать.

Но в голове такая каша!

Наступило то, чего я боялась, чего не хотела всей душой. Но сама же, сама, сотворила глупость! Да не одну — просто глупость на глупости! Мало того, что приволокла Воронца в свой дом, так теперь проговорилась о дочери.

— Мамочка, — моя девочка подходит сбоку, протискивается между мной и Воронцом, обнимает меня. — Мне ску-у-учно. Поиграй со мной.

— Давай, я с тобой поиграю? — предлагает Никита.

И вот хоть убейте меня, но я вижу в его глазах, устремленных на дочь, совсем другой интерес! Теперь он знает, что она его… Как он поступит?

Она хватает его за руку и с довольным смехом утаскивает в свою комнатку.

— Проявляет интерес к ребёнку. Значит, нацелен на серьёзные отношения, — докладывает свои измышления Макаровна.

— А что вы скажете за его глаза? — восхищённо заявляет Серафима. — В этих глазах просто вселенская грусть какая-то.

— А я думаю, девочки, что нам с вами нужно поговорить о чём-то другом, а не обсуждать человека, находящегося в соседней комнате, — заявляет Валюша.

И пока они втроём препираются на тему можно ли обсуждать кого-то за глаза, я потихоньку смываюсь из-за стола.

Со страхом заглядываю в комнату.

Воронец сидит на полу.

Розочка скачет рядом, усаживая рядом с ним своих зайцев и мишек.

— Сейчас будем чай пить!

— Настоящий?

— Игрушечный, конечно! С чебупелями!

— А что такое чебупели?

— Не знаешь про чебупели? Ай-ай! Какой невоспитанный ребёнок! — Розочка цокает язычком, недовольно качая головой.

Расставляет розовые пластмассовые чашки перед всеми. Воронцу сует в руки такой же розовый чайник из набора.

— Наливай!

— А тебе?

— Чичас. Мне чашечки нету.

Убегает на кухню за чашкой, проскочив мимо меня.

— Как ты могла скрыть от меня ребёнка?

Во взгляде Воронца такой лёд, что об него порезаться можно! Мне кажется, у него даже губы от злости побелели. А ведь за столом шутил и смеялся.

Что, проняло тебя, да?

— Ты бросил меня, — пожимаю плечами, бросаясь в бой, очень стараясь делать это негромко. — Другую привёл на моё место. Я что, на помойке себя нашла, чтобы навязываться?

— Ты права не имела! Я в суд подам!

— Вперёд! — конечно же, я говорю это с вызовом, но от ужаса, что он это реально сделает, просто хмель весь моментально выветривается! — И не забудь изложить в суде, что не платил все эти годы алименты!

— Ты не дала мне такой возможности, — возражает он. — Я бы платил.

Он говорит тихо, но твёрдо, а я не выдерживаю и уже практически перехожу на крик.

— Уходи отсюда немедленно! И чтобы я тебя больше не видела никогда!

— Яся, — кричит из притихшей кухни Валюша. — Что случилось?

Розочка обнимает, прижавшись к спине.

Воронец неспеша рассаживает на детском диванчике зверей и ставит перед ними чашки.

Потом проходит мимо нас, присаживается на корточки перед Розочкой.

— Пока, малыш! — искренне улыбается ей. — Мы скоро ещё увидемся.

Поправляю трясущимися руками волосы. Сердце колотится в груди от несправедливости и обиды!

Глянь какой уверенный! Увидится он скоро! Как же!

Он сам нас не захотел! Сам! Я одна все эти годы растила дочь, а теперь что получается, что я ему же ещё и должна была что-то! Да какое он право имеет!

Когда он уходит, я сползаю спиной по стене на пол, забыв про старушек. Розочка, почувствовав мой настрой, усаживается на колени и гладит меня по голове, приговаривая что-то ласковое.

Валюша громко командует, выезжая в прихожую на своём кресле.

— Так, Яся, быстро к нам. Будем принимать решение, что делать дальше. Все наши уже в курсе…

26 глава. По-человечески

Еду домой на взводе.

То, что происходит сейчас в моей жизни, я даже анализировать не могу! Потому что боюсь, взорвусь на хрен! А если взорвусь, раскрошу вот то всё, что есть — ненормальное, глупое, не имеющее возможности продолжаться. Но я за «это» всё равно зачем-то цепляюсь. И раскрошить не могу.

В моей огромной квартире громко играет музыка.

Из комнаты Миланы.

Илоны, естественно, нет. Илона занята другим, более важным для нее делом. Деньги зарабатывает. Как умеет.

Интересно, если бы я снова не встретился с Яськой, меня бы хоть как-то тронул этот факт? Потому что сейчас совсем не трогает. Как будто это не мне жена изменяет…

Усмехаюсь. Вот ты идиот, Воронец! Зачем жил с женщиной все эти годы, если не любил?

А она зачем со мной жила, если не любила?

Хотя, допустим, с нею всё понятно — Илона неместная, приехала из далекой глухой деревни в Москву. Крутилась тут, как могла, жила по съемным квартирам. А тут на какой-то вечеринке у общих знакомых познакомилась со мной. Коренной москвич с огромной жилплощадью, да еще и моряк дальнего плавания! Мечта, не мужик. На полгода свалит, и делай, что хочешь.

Короче, как ни прискорбно, но меня просто использовали.

Впрочем, не прискорбно.

Я и сам использовал. И, может быть, даже более обидно.

Потому что этой «семьей» я пытался прикрыть дыру в душе от отсутствия Яськи.

Я ведь никогда, ни дня жизни без нее, не тешил себя надеждой не любить. Любил. И люблю.

И она — Зараза! Но Зараза моя. Дурная, глупая, склочная, безумная, но моя.

Которая от меня дочку родила.

И мне надо как-то всё сейчас наладить. Но я не понимаю, как.

Стучусь к Миланке.

— Нельзя! — пытается перекричать музыку она.

Стучусь еще раз.

— Прошу тебя, свали! — более агрессивно.

У меня даже злости на это ее «свали» не