Спасибо, что по инстанции не пошло письмишко.

– Да ладно, здесь без меня решили, что не в те сани посадили тебя, – разлил спирт по стаканам майор. – Полковник тоже замолвил словечко. Ты к Славе первой степени представлен?

– Прадставили.

– Может, и ее получишь. Хотя – сомневаюсь.

Они чокнулись, молча выпили, захрустели сухарями.

– Кто-нибудь остался на родине? – спросил майор.

– Костя, младший брат. Батька с матерью погибли.

– Досталось белорусам. Да и нам… Свою семью надо подкормить – а как?

– У американцев всего навалом, – сказал Василий, глядя в окно. – У них и немцы по улицам ходят, подняв голову.

– Еще бы не ходили, – снова налил в стаканы майор, – ворон ворону глаз не выклюет. Для брата припас что-нибудь?

– Ничего, – неохотно ответил Василий. – Консервов и сахару возьму на складе.

– На родине нищета, – стал вместе с ним смотреть в окно майор. – Здесь уже настоящее лето.

– У нас Днепр, наверно, тоже в берега вошел.

– Ну, за возвращение.

Они выпили.

– Больше не будем, – спрятал в сейф бутылку майор. – Пьяному награду не выдадут.

Василий сходил к писарям в наградной отдел. Американская медаль произвела фурор, посмотреть на нее пришел даже генерал.

– Молодец, старшина, герой! – пожал он руку Василию. – Но с такой фамилией и деваться некуда, кроме как в герои. Где служишь?

– Демобилизуюсь, – отвел глаза в сторону Василий.

– А, да-да, слышал.

Генерал стремительно вышел из комнаты.

– Помиловали, товарищ комендант? – с тревогой спросил Патрикеев, когда он подошел к машине.

– С завтрашнего дня другой у тебя будет комендант, – плюхнулся на сиденье Василий. – Приедем домой, сходи к бургомистру и забери мои вещи. В комендатуре переночую.

– Лизхен говорит – непонятный мы народ, русские.

– Еще бы они нас поняли. Если б поняли – не мы бы у них гостили, а они у нас. Ты что, встречаешься с ней?

– Иногда.

– Смотри, загремишь, как я, а то и дальше.

Патрикеев хмыкнул, но ничего не сказал.

В своем кабинете Василий сунулся было к столу – и остановился. Какой, к черту, кабинет! Какая комендатура! И как его вообще сюда занесло?

Да, он стрелял из всех видов оружия, прыгал с парашютом, взрывал поезда, беззвучно снимал часовых, даже научился говорить по-немецки, – но все это было абсолютно не нужно на гражданке, в жизни, которой он совсем не знал.

Неприятно засосало под ложечкой, по коже прошел озноб.

Лишь теперь он осознал, что в двадцать три года ему придется начинать жизнь с чистого листа. Как в тридцать девятом, когда его призвали в армию…

Без стука вошел Патрикеев, положил на стол наполовину заполненный вещмешок и сверток.

– Что это? – покосился на сверток Василий.

– Подарок от Лизхен, – смутился сержант и отступил к двери.

Старшина подтянул к себе сверток, развернул. Это оказался отрез темно-синего материала, Василию показалось – дорогого.

Краем глаза он видел, что Патрикеев приоткрыл дверь, собираясь улизнуть.

– У меня пистолет разражен, – сказал он.

– А автомат? – не отпускал ручку двери сержант.

– Отобрали.

Патрикеев шумно выдохнул воздух и остался в кабинете.

– Лизхен, говоришь? – не отрывал глаз от материала Василий. – Хороший отрез. Брату костюм сошью, на восемнадцать лет. А, Патрикеев?

– Так точно, товарищ…

– Да ладно тебе, – оборвал его Василий. – Не наше это, брат, дело, немцев щипать. Пускай другие занимаются. Мы свою войну закончили. Спирт есть? Тащи.

Патрикеев молча повернулся и вышел.

«Ну что, хер комендант? – посмотрел на себя в зеркало старшина. – Американскую медаль сейчас прикрутишь или потом? А на хрена она херу, собственно говоря!»

Он усмехнулся. Патрикеев два дня назад перестал называть его «хер комендант». Плохой знак. Так и получилось. Да, кому на роду написано быть убитым пулей – тот не потонет. Так и с ним: на первой же гражданской мине подорвался.

Ну, чему быть, того не миновать. Не боялся он войны – не возьмут его голыми руками и в мирное время.

А отрез Лизхен будет ему памятью. Все будет памятью: трофейный парабеллум, американская медаль, часы, подаренные Ивану с Верой.

Василий не знал, кем он станет в мирной жизни, но в том, что там над ним не будет начальников, он был уверен.

«Золотая свинья»

1

Небольшой отряд вооруженных верховых подъехал к охотничьему замку графов Тышкевичей в первый день Коляд.

Прижимал непривычно сильный для этих мест мороз. Под слепящим солнцем пуща за рекой сверкала замком из сказки. Грузными башнями стояли кряжистые дубы. Восточными минаретами возносились в небо темные ели. Неприступными бастионами подпирала их стена мелколесья и кустарников. Речка, закованная в ледяной панцирь, парила на стремнине, клокотала, пролегала она рвом, опоясывающим громадный замок.

С мелодичным звоном стреляли над головой сухие ветки. Верховые ежились на понурых крестьянских конях, тревожно озирались на каждый морозный выстрел из пущи. Топотали кони, скрипели полозья дровней, которые тащились в хвосте отряда, выбивало из глаз слезу низкое, едва-едва над верхушками елей, солнце.

От Першая до замка было километров десять, люди и кони устали.

– Замок, – наконец остановил коня передний всадник, бывший егерь Безручка.

Вереница верховых сбилась в кучу.

Комиссар в шапке-магерке, из-под которой торчали курчавые волосы, малорослый даже на коне, повел крючковатым носом:

– Замок?

– Он самый.

Комиссар суетливо содрал рукавицы, расстегнул шинель, засунул под мышки онемевшие руки.

– Как бы не отморозить… – вынул он из стремян ноги, поболтал ими.

– В замке отогреемся! – хохотнул кто-то.

– Граф здесь? – повернулся к Безручке комиссар.

– Где он денется… Да вы сами увидите, что он за граф.

Комиссар посмотрел близорукими глазами ему в лицо, хотел еще что-то спросить – и махнул, скривившись, рукой:

– Ладно, езжай вперед, мы за тобой…

Кони потрусили к жилью. Завизжали петли ворот.

– Разбежались, – усмехнулся Безручка. – Тут уже дворни совсем мало осталось, один конюх и эта… хозяйка.

– А почему он сам остался? – поднял узкие плечи комиссар – и забыл их опустить. – Мог вместе с немцами или поляками.

– Сейчас увидите, – хмыкнул егерь. – Ему беги не беги – одна холера. А вам надо нос снегом растереть. Или шерстью.

– Что?.. – схватился за нос комиссар.

– Кончик побелел, на таком морозе не диво. Лес стреляет – значит, самый мороз.

Комиссар стал тереть нос рукавицей, со злостью разглядывая замок. Двухэтажное строение из красного кирпича блестело множеством окон. Широкие каменные ступени, заметенные снегом, восходили к высокой двери с бронзовыми ручками. По обеим сторонам ее – львы с оскаленными пастями. Черепичная крыша вровень с кронами сосен. Всего два этажа, но высокое здание. Из одной трубы вьется дымок.

От мороза тело задубело с головы до