апреля 1943 года осталось в живых сто семьдесят восемь человек. Через некоторое время и они были отправлены в Заксенхаузен.　

Вскоре из лагеря в Люнебургской степи к нам прибыл второй транспорт с пленными красноармейцами.　

Их было двести человек — слабых, тяжело больных, раненных на фронте. Я работал тогда санитаром в лазарете и надеялся, как и мои товарищи, что русских направят к нам на лечение. Но как мы ошиблись! Ведь это было время, когда фашисты, обозленные своими неудачами на Восточном фронте, приступили к массовому уничтожению заключенных в лагерях.　

Красноармейцев препроводили в баню. Переводчик сказал, что они должны раздеться, ибо приказано вымыться и отдохнуть с дороги. Пленные быстро выполнили это приказание. Тогда несколько эсэсовцев повели красноармейцев в арестантский дом. Сильные тащили слабых. Мы, видевшие это, догадывались: произойдет что-то ужасное. Эсэсовцы загнали пленных в камеры и коридоры арестантского дома, затем включили недавно установленное электрическое отопление, заперли и оклеили бумагой наружную дверь. Унтершарфюрер СС Редер поднялся на крышу, достал из портфеля несколько банок с ядовитым порошком «циклон» и высыпал их содержимое в вентиляционное устройство…　

Вскоре послышались глухие крики несчастных. Убийцы — комендант лагеря штурмбанфюрер СС Паули, начальник лагеря оберштурмфюрер СС Люттгемейер, врач лагеря оберштурмфюрер СС Егер, оберштурмфюрер СС Шрам, унтершарфюрер СС Редер, унтершарфюрер СС Соммерфельд — слушали предсмертные крики своих жертв, весело разговаривая и покуривая. И только когда стихло, они, оставив охрану, ушли в бар, где обычно проводили большую часть времени за шнапсом.　

После вечерней переклички команда заключенных погрузила трупы на тележки и перевезла их в крематорий. Этой же ночью они были сожжены. Это было первое массовое убийство советских военнопленных в концлагере Нойенгамме.　

Другое чудовищное преступление было совершено 14 августа 1943 года. Около полудня небольшой грузовик доставил в лагерь группу женщин в возрасте от 20 до 25 лет. Это были советские военнопленные — врачи и медсестры. Их немедленно заперли в арестантском доме. В Нойенгамме раньше не привозили женщин, и нами овладело серьезное беспокойство. Наш товарищ прокрался к окну одной из камер и узнал от советских женщин, что они прибыли из лагеря военнопленных, расположенного близ Гамбурга, и что их обвинили в организации саботажа. После обеда мы слышали, как они пели советские боевые песни.　

По окончании вечерней переклички несколько начальников блоков оцепили арестантский дом. Комендант лагеря Паули, начальник лагеря Люттгемейер, врач Егер, а также два унтершарфюрера СС — Дрейман и Яух — вошли в дом.　

Девушек заставили раздеться, а затем Яух и Дрейман повесили их.　

Страшное злодеяние свершилось.　

Один из наших товарищей, работавших в дезинфекционной камере, был единственным заключенным, допускавшимся к таким «акциям». Укладывая в гробы трупы женщин, он заметил на них раны от избиений и истязаний. Ему поручили также собрать и вычистить окровавленное белье и другие вещи убитых. Сумки и чемоданчики были открыты раньше, медицинские инструменты, перевязочные материалы и другое содержимое валялось в беспорядке. Хорошо сохранившееся нижнее белье он должен был выстирать и передать унтершарфюрерам СС Дрейману и Яуху.

Весть об этом зверском убийстве с быстротой молнии распространилась по лагерю. И в то утро, когда гробы с трупами советских женщин перевозили через площадь, состоялась демонстрация, какой еще никогда не было в лагере: каждый заключенный останавливался и благоговейно снимал шапку. Эсэсовцы заметили, как мы прощались, но молчали.　

Эти два преступления особенно глубоко запечатлелись в моей памяти. Но в лагере убийства советских комиссаров и офицеров были повседневным явлением. И среди палачей всегда находились те, кто уже мною назван.

Глава восемнадцатая

Лагерь Нойенгамме, как и все концентрационные лагеря, окружал забор из колючей проволоки, через которую пропускался электрический ток, и, кроме того, пояс сторожевых шестиметровых башен. На верху каждой башни находилась будка, ее три стороны были застеклены, а четвертая, обращенная к лагерю, открыта. На этой стороне башни находился подвижной станковый пулемет. Часовой, имевший и обычное оружие, мог управлять пулеметом одной рукой, в то время как другой направлял специальный вращающийся прожектор. Задача башенного часового состояла в том, чтобы днем и ночью следить за всеми передвижениями в лагере и сообщать командованию по телефону о всех подозрительных явлениях. Днем башенные посты не имели большого значения, поскольку почти все заключенные находились на работах вне лагеря. Кроме того, вокруг лагеря стояла цепь эсэсовских часовых.　

Основное значение посты на башнях приобретали ночью. После второго звонка заключенным строжайше запрещалось выходить из бараков. Исключение делалось лишь для тех, кто после переклички появлялся в лагере с особыми командами или должен был выполнить внутри лагеря какую-либо специальную работу. К последним относились также и капо, носившие в качестве отличительного знака желтую нарукавную повязку. Такие заключенные при приближении к ближайшему башенному посту должны были громко рапортовать. Часовой освещал их прожектором и предупреждал следующего часового на башне.　

Несмотря на строгий приказ, все же ночью кое-кто из заключенных выходил из барака… Раздавались пулеметные очереди. Утром на лагерной площади мы часто видели изрешеченные пулями трупы тех, кто осмеливался нарушить лагерный порядок.　

* * *

Зима 1943 года. Стоял резкий холод, голод чувствовался сильнее, чем обычно. Над лагерем развевался карантинный флаг: среди заключенных свирепствовал сыпной тиф. Это была одна из тех эпидемий, которые высшие нацистские инстанции рассматривали как метод массового уничтожения людей. Эсэсовцы изолировали лишь часть узников — тех, кого использовали для работ внутри лагеря и на военных предприятиях.　

Ночью я пришел к товарищу Михелю в дезинфекционный барак. В то время я был капо слесарей и всегда находил повод для какого-нибудь «ремонта» в этом бараке. Здесь был спрятан радиоприемник и наша нелегальная партийная группа проводила совещания. Дезинфекционный барак — единственное место в лагере, куда не заходили эсэсовцы, боясь заразиться.　

Мы прослушали по радио последние известия, затем «поужинали» — уплели жареную кошку. Михель рассказал мне о случае, происшедшем два месяца назад у сторожевой башни, находившейся рядом с дезинфекционным бараком.　

В ту осеннюю ночь было сравнительно светло, так как полная луна проглядывала из-за облаков. Михель знал, что в двадцать два часа дежурство на башне примет эсэсовец Ян из Гамбурга. Михель и Ян знали друг друга — до 1933 года оба они жили близ Гэнгефиртель[15]. Михель не мог припомнить, чтобы Ян когда-либо плохо относился к коммунистам. Однажды Михель спросил Яна, почему он, рабочий парень, стал штурмовиком. В ответ Ян пожал плечами и сказал:　

— О, это слишком долгая история.　

И вот в ту ночь Михель вышел из барака и сначала удостоверился,