class="p1">— Не только помню, но и знаю. Серебряные, именные, из Испании… — Платон Петрович осекся, поняв, что сказал лишнего.

Высик кивнул.

— Все точно. Порядок.

— Вы хотите сказать… — Рука Платона Петровича нависла над столом, он колебался, какую бутылку взять — коньяка или самогона — и, в конце концов остановившись на коньяке, налил по полстопки себе и Высику. — Вы хотите сказать, что у вас есть точное описание часов? И что, следовательно, вы знаете имя убитого? Но это же… как это может быть?

— Никак не может, — живо откликнулся Высик. — А что я знаю и чего не знаю — пусть будет моей служебной тайной. Не вам одним тайны иметь. Видите, я не берусь вам врать, потому что сам предложил быть честными друг с другом, но и ответить правду не могу… о чем честно предупреждаю.

— Мне кажется, — вмешался в разговор Буравников, — мы изначально путаем два понятия. «Честность» и «откровенность» — это не синонимы, это совершенно разные слова. Можно быть честным с человеком, не будучи с ним откровенным, и можно быть откровенным, не будучи честным. Мы были с вами честны, но не откровенны, точно так же, как и вы с нами. При этом мы принимали честность и откровенность за одно и то же. Из-за этой путаницы мы и подставили друг друга под удар.

— Да… — процедил Платон Петрович. — Это очень тонко.

— Я к тому, что если бы мы откровенно сказали, мол, да, этот человек побывал у нас, но только просим никому об этом не сообщать, мы сами доложим, а Сергей Матвеевич пообещал бы нам, что будет держать язык за зубами, то не возникло бы этой пиковой ситуации. Но, логично рассуждая, мы никак не могли быть откровенны друг с другом, потому что совершенно не знали Сергея Матвеевича, и он не знал нас, а дело касалось вещей, которые первому встречному не доверишь, пусть этот первый встречный и в милицейской форме, с одной стороны, или в ранге академика — с другой. Логика обстоятельств диктовала все наши действия, единственно разумные в этих обстоятельствах.

Максимум, что мы могли себе позволить — быть честными друг с другом. Этого оказалось недостаточно, но мы этого не понимали, потому что, повторяю, путали честность с откровенностью, мысленно подменяя одно понятие другим.

— Хорошо ты все разложил, — кивнул Платон Петрович. — А дальше что?

— А дальше, насколько я понимаю, будущее от нас не зависит. Хотя, как я уже сказал, оно немножко в нашей власти. Ровно настолько, чтобы мы сделали правильный выбор.

— Ты своими рассуждениями нашему гостю мозги набекрень своротишь, — сказал Платон Петрович. И предостерегающе поднял руку: — Только не надо твоей излюбленной фразы, что любая работа мозга есть сумма биохимических реакций и электрических импульсов.

— Что до меня, то я свой выбор сделал, — сказал Высик. — Если там, наверху, поднимется шум, что обнаглевшая банда Сеньки Кривого режет уже секретных ученых, то я получу полную власть разбираться с этой бандой по-своему, никто из моих непосредственных начальников и пикнуть не посмеет, что я не по чину зарываюсь.

— Так это бандиты Сеньки Кривого его убили? — вскинулся Платон Петрович. — Та самая банда, которая зарезала двух десятилетних пацанов, случайно ставших свидетелями налета на склад ширпотреба? И другому свидетелю глаза выколола и язык отрезала? Ну и все другие жуткие дела за ней, да?

— Угу, — кивнул Высик. — Людоеды.

— А разве сейчас вам мешают? — спросил Буравников.

— Мешают тем, что все оперативные планы и разработки надо утверждать десять раз. Пока утвердишь, вся ситуация в корне меняется… Если бы мне руки развязали, я бы этих бандюг… Вы упомяните, если получится, что я жаловался на эту банду и на недостаток свободы действий.

— И это все, что вам надо? — осведомился Платон Петрович.

— По-моему, вполне достаточно, — сказал Высик.

Слипченко покачал головой.

— Ммм… да! Что ж, будем отдуваться. Как там наш шашлык?

— Я гляжу, — спросил Высик, когда следующие порции шашлыка оказались на их тарелках, — вы о местных делах неплохо наслышаны. Интересуетесь?

— Да нет, специально не интересовался, — ответил Платон Петрович, — но с людьми ведь постоянно общаешься, выслушиваешь, чем они живут. Про банду Сеньки Кривого все говорят шепотом и с оглядкой. И я пытаюсь понять, откуда берутся такие звери. Вот Юре это кажется скучным.

— Не то чтобы скучным, — сказал Буравников. — Я считаю, незачем искать в них загадку. Давить их надо, вот и все, тут я с товарищем лейтенантом полностью согласен.

— Что ж, тебе виднее, — обронил Платон Петрович.

Буравников повернулся к Высику, невольно насторожившему уши.

— Платон Петрович намекает на то, что я сидел. Недолго, правда, меня в сорок первом взяли, а в сорок третьем освободили, вернув все звания и все имущество, в том числе и вон ту, соседнюю дачу, но я успел повидать все что надо. Я этого не скрываю… Да и глупо было бы скрывать: узнать мою биографию — дело пяти минут. Осудили меня как участника заговора против Сталина. Это официально. А на самом деле, сообщаю вам, за то, что я отказался подписать обязательство стучать на сотрудников моего института. На весь штат моих подчиненных. Человека, пригласившего меня на «дружескую беседу», это очень возмутило. Он заявил, что даже крупным ученым такое не прощается, и чтобы я много о себе не воображал.

Сообщив это, Буравников потянулся за папиросой, обнаружил, что папиросы кончились, и, пробормотав «извините», ушел. Отсутствовал он недолго и вернулся с английской машинкой для набивки папирос, коробкой табака и папиросными гильзами — Высик так понял, что Буравников прихватил все это к Слипченко, а не оставил на своей даче, зная, что здесь он может задержаться — а за это время Платон Петрович успел сообщить Высику:

— Вы о лагерях его не расспрашивайте. Не потому, что за Юрой осталось что-то подозрительное, а потому, что он сам очень не любит вспоминать об этом времени. Хотя поставил он себя так, что даже высшее лагерное начальство считалось с ним, как ни с кем — но, видно, далось ему это слишком дорогой ценой…

— Угу, — кивнул Высик. — И еще один вопрос, чтобы — закрыть тему. Ваш погибший коллега приезжал к вам с каким-то практическим вопросом или с чисто теоретическим?

— А зачем вам нужно это знать? — удивился Слипченко.

— Скажем, от этой незначительной подробности, которая только мне и нужна, зависит, как мне будет удобней отойти в сторону от скользких тем, которые могут возникнуть во время расследования.

— Что ж, понимаю. — Платон Петрович задумался. — Его вопрос был на грани практики и теории. Чтобы