он добрался до противоположного берега. Упав на колени в прибрежную грязь и вцепившись в спасительную ольху, он согнулся, сотрясаясь гулким булькающим кашлем.

С другого берега неслось улюлюканье – ахульфы уже пробирались к воде через ольховник. Этцвейн устало попытался подтянуться и пробраться через кусты, но берег оказался слишком высок и крут. Он побрел по мелководью вниз по течению. Один ахульф решился прыгнуть в реку и поплыл, часто перебирая лапами, без упреждения, прямо к Этцвейну, но течение стало относить его в сторону. Этцвейн поднял со дна утонувший, отяжелевший от воды кусок дерева и изо всех сил швырнул его в ахульфа, угодив точно по мохнатой собачье-паучьей голове. Ахульф взвыл тонким голосом, тявкнул и вернулся к своим сородичам. Этцвейн шел вброд у самой кромки воды, часто перепрыгивая через висящие корни.

Крестьянские дети и ахульфы следовали за ним по другому берегу, за кустами. Вдруг они все сорвались с места и наперегонки помчались вперед – ниже по течению показался мост на пяти каменных арках, за ним начинался ярмарочный городок. Неутомимые гонители догадались перебежать реку по мосту и окружить беглеца прежде, чем тот выберется на берег. Этцвейн с тоской глядел на мутный бурлящий поток – ни за что он не отважился бы переплыть его еще раз. Он яростно атаковал заросли ольхи, игнорируя ссадины, уколы и порезы. В конце концов ему удалось кое-как пролезть и подтянуться примерно до середины двухметрового откоса над ольховником, заросшего скользким папоротником и колючей травой. Приподнявшись еще немного, он сорвался и со стоном упал спиной в кусты. Снова Этцвейн полез наверх, цепляясь ногтями, локтями, подбородком, коленями. Каким-то чудом ему удалось перевалить через край откоса и выползти на обочину набережной.

Тяжело дыша, он лежал лицом в пыли. Отдыхать нельзя было ни секунды. С помутневшими глазами Этцвейн приподнялся на четвереньки, встал на ноги.

Городок начинался метрах в пятидесяти справа. Напротив, в тенистом парке, сгрудились полдюжины телег и фургонов, весело раскрашенных в бледно-розовый, белый, лиловый, бледно-зеленый и голубой цвета.

Шатаясь и нелепо болтая руками, Этцвейн устремился к фургонам и подбежал к низенькому человеку с кислой физиономией, лет сорока, сидевшему на табурете и хлебавшему из кружки горячий чай.

Этцвейн попытался собраться с мыслями и выпрямился, но голос его срывался и хрипел:

– Я… Гастель Этцвейн. Возьмите меня в труппу! Смотрите, я без ошейника. Я музыкант.

Коротышка чуть отпрянул, недоуменно насупился и вскинул голову:

– Ступай, ступай себе! Ты что думаешь, мы принимаем кого попало? Тут собрались знатоки – попрошайки нам ни к чему. Иди, пляши на ярмарке!

По дороге рысью приближались ахульфы, за ними бежали раскрасневшиеся малолетние садисты.

Этцвейн кричал:

– Я не обманываю! Мой отец – друидийн Дайстар! Я играю на хитане!

Ошалело озираясь, он увидел инструмент, бросился к нему, схватил. Пальцы, грязные и мокрые, скользили по струнам, растянутые мышцы не слушались. Этцвейн пытался набрать последовательность аккордов, но произвел только нестройное бренчание.

Мохнатая черная рука крепко взяла его за плечо и потащила направо. Другая схватила за локоть и рванула налево. Ахульфы разразились оглушительным тявканьем – каждый утверждал, что настиг добычу первым.

Коротышка вскочил, уронив кружку, вытащил из связки дров сучковатую толстую палку и принялся яростно дубасить обоих ахульфов:

– Прочь, адское отродье, прочь! Не смейте трогать музыканта!

Подоспели сыновья фермера:

– Какой он музыкант? Обычный вор, бродяга. Крадет добро, заработанное тяжелым трудом. Нам разрешили отдать его ахульфам.

Коротышка залез рукой в карман, бросил на землю пригоршню монет:

– Музыкант не крадет, а берет – все, что ему нужно. Забирайте деньги и проваливайте!

Пацаны обменялись унылыми возгласами, пошмыгали носами, погрозили Этцвейну кулаками, неохотно подобрали грязные монеты и удалились. Вокруг них, тявкая, пританцовывали ахульфы – они старались напрасно, не получив ни денег, ни мяса.

Коротышка снова уселся на табурет:

– Сын Дайстара, говоришь? Какой позор, до чего докатился! Ну ладно, что было, то прошло. Возьми у женщин куртку и штаны, съешь что-нибудь. Посмотрим, что из тебя можно сделать.

Глава 6

Вымывшись и согревшись, наевшись супа с хлебом, Этцвейн тихонько вернулся к Фролитцу, сидевшему за столом под деревьями с плоской бутылью самогона. Этцвейн присел на скамью и смотрел, как Фролитц подгоняет новый язычок к мундштуку древорога. Этцвейн ждал. Фролитц, по-видимому, вознамерился игнорировать его существование.

Этцвейн пододвинулся ближе:

– Вы разрешите мне остаться в труппе?

Фролитц поднял голову:

– Мы – музыканты. В нашей профессии нет места посредственности.

– Я буду очень стараться, – сказал Этцвейн.

– Одного желания недостаточно – нужны способности и характер. Настрой-ка вот этот хитан.

Этцвейн взял инструмент и настроил его. Фролитц крякнул:

– А теперь расскажи, как так получилось, что сын Дайстара шляется по задворкам, одетый в рваное тряпье?

– Я родился в Башоне, в кантоне Бастерн, – объяснил Этцвейн. – Музыкант по имени Фельд Майджесто подарил мне хитан, но учиться играть мне пришлось самому. Я не хотел становиться хилитом и сбежал.

– Четкое изложение, без лишних украшений, – кивнул Фролитц. – С Фельдом я встречался, и не раз. На мой взгляд, он легкомысленно относится к ремеслу. Я предъявляю самые строгие требования – у нас никто не отлынивает. Что, если я тебя выгоню?

– Пойду в Гарвий, просить Человека Без Лица дать мне ошейник музыканта и помочь моей матери.

Фролитц поднял глаза к небу:

– Каким бредом забивают детям голову, черт знает что! По-твоему, Человек Без Лица расточает благодеяния каждому встречному-поперечному, явившемуся в Гарвий жаловаться на судьбу?

– Он обязан рассматривать жалобы, иначе какой из него правитель? Поддерживать спокойствие в Шанте – в его же интересах, а для того, чтобы люди жили спокойно, должна существовать справедливость!

– Трудно сказать, чего хочет Человек Без Лица. Об этом лучше не распространяться. Нас могут подслушивать – никогда не знаешь, кто стоит за фургоном. Говорят, он обидчив и злопамятен. Смотри, вон там, на дереве! Вчера ночью, пока я спал, кто-то пришел и повесил под самым носом. И никто ничего не видел и не слышал. От этих штучек становится не по себе.

Этцвейн прочел плакат:

Говорим: АНОМЕ – подразумеваем: Шант!

Говорим: Шант – подразумеваем: АНОМЕ!

АНОМЕ и Шант – едины!

АНОМЕ с нами – всегда и везде!

Крамольные шутки – преступное вредительство.

Неуважение к власти равносильно подстрекательству к бунту.

С благосклонной недремлющей бдительностью!

С усердием, не знающим сомнений и сожалений!

С непреклонностью самодержавного могущества!

АНОМЕ служит Шанту!

АНОМЕ – наш ветровой!

– Все правильно, – глубокомысленно кивнул Этцвейн. – Кто развешивает плакаты?

– Откуда я знаю? – огрызнулся Фролитц. – Может, Человек Без Лица сам шныряет по ночам и пугает тех, кто болтает лишнее. Будь я на его месте, я бы тоже забавлялся. Не советую, однако, привлекать его внимание жалобами и требованиями. Тем более если они справедливы и разумны.

– Как же так? Почему?

– Зачем у тебя голова на плечах? Думай, пока не оторвали! Предположим, ты недоволен порядками в кантоне и желаешь, чтобы их изменили. Приезжаешь в