От невыносимой тяжести выбора. Она видела его муку. Видела его долг, который он не мог игнорировать, даже если Адель лгала. Но внутри все кричало протестом. Она здесь. С Лией под сердцем. А он… он едет к ней.

— Поезжай, — сказала она, и голос ее звучал удивительно ровно, ледяным металлом. Она выпрямилась, отбросив дрожь. Это была не покорность. Это был приказ. Решение стратега, а не жертвы. — Поезжай. Убедись. Вызови ей скорую, отвези в больницу. Узнай правду. — Она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. В ее взгляде не было слез. Только сталь и холодный огонь. — Но помни, Гордей. Каждую секунду. Помни, кто ждет тебя здесь. И что она сделала. И что она заявила. Помни Лию. И помни меня. Если ты выберешь ее…

Она не договорила. Не надо. Он все понял по ее взгляду. По той стене, которая мгновенно выросла между ними. Он едет не к любовнице. Он едет к источнику угрозы. И его действия там, его слова, его реакция определят все, что будет между ними после.

Он вскочил. Резко. Его смятение сменилось лихорадочной решимостью. — Я… Я вызвал охрану, — сказал он, хватая ключи от машины со стола. Голос стал резким, командирским. Маска контроля наползла на панику. — Они будут здесь через минуту. Двое в доме, трое у ворот. Никто не войдет. Никто не подойдет к тебе. — Он подошел к ней, его руки схватили ее плечи, сильные, почти болезненные. Его глаза горели. — Я вернусь. Быстро. Я узнаю правду. И я… Я не выберу ее, Ася. Клянусь тебе жизнью. Жизнью Лии. Я выбираю вас. Всегда.

Он не ждал ответа. Его губы грубо, почти отчаянно прижались ко лбу. Быстро. Жестко. Потом он развернулся и почти выбежал из кабинета. Через мгновение за окном взревел двигатель его внедорожника, и шины взвизгнули на гравии, унося его прочь. К аэропорту. К Адель. К хаосу.

Ася стояла посреди кабинета. Запах его одеколона, смешанный с запахом ее страха, витал в воздухе. Тишинаснова опустилась на дом, но теперь она была другой. Напряженной. Звенящей ожиданием. Она услышала шаги охраны в холле, низкий голос по рации. Ее защита. Ее тюрьма.

Она медленно подошла к окну. Вдалеке, за деревьями, мелькнули огни удаляющейся машины. Он ехал к ней. К женщине, заявившей, что носит его ребенка. К женщине, грозившей Лии.

Ася положила обе руки на живот. Лия шевельнулась, будто почувствовав материнскую тревогу, материнскую ярость. — Тише, солнышко, — прошептала она, гладя выпуклость под платьем. Голос дрогнул, выдавая напряжение, скрытое за стальной маской. — Мама здесь. Мама не дрогнет. Что бы он ни привез оттуда… Мы будем готовы.

Она не плакала. Она смотрела в темнеющее окно, где исчезли огни его машины. Битва вступала в новую фазу. Исход зависел от того, что Гордей найдет в аэропорту. Правду или ложь? Жертву или актрису? И главное — что он принесет назад в своем сердце. Ася сжала кулаки. Она не отдаст своего солнца без боя. Даже если тень оказалась страшнее и коварнее, чем она могла представить. Ожидание только начиналось, и каждый его минута была испытанием на прочность.

Глава 24

Асфальт под колесами «Гелендвагена» ревел слитным воем. Педаль газа была вдавлена в пол. Городские пейзажи мелькали за окном смазанными пятнами света и тени. Но Гордей не видел дороги. Перед его глазами стояли два образа, сменяя друг друга с калейдоскопической жестокостью.

Ася. Ее лицо в кабинете, когда он произнес: «Она… беременна. Моим». Белое, как мрамор, с огромными глазами, в которых не было слез. Только ледяное понимание. И ее голос, ровный и стальной: «Поезжай. Узнай правду. Но помни…» Помни Лию. Помни ее. Помни, что выбор, который он сделает там, в аэропорту, будет окончательным. Этот лед в ее взгляде прожигал его насквозь сильнее любой истерики. Он оставил ее. Оставил одну, под охраной, но одинокую в самом страшном смысле этого слова. С тенью Адели, ворвавшейся в их дом через телефонный звонок. Страх номер один: что эта тень станет непроходимой пропастью между ними. Что он уже потерял ее доверие безвозвратно.

Адель. Ее голос в трубке. Не сладкий яд, не расчетливая манипуляция. Настоящая истерика. Срывающийся на крик голос, захлебывающиеся рыдания, слова, вылетающие обрывками: «…кровь… везде кровь… помоги… ребенок… твой ребенок… умирает!..» Этот звук — он впился в мозг, как заноза. Даже если беременность — ложь (а он отчаяннонадеялся, что это ложь, кошмарный блеф), даже если это спектакль… Страх номер два: что «кровь» — правда. Что там, в аэропорту, происходит что-то реально ужасное. Что женщина, с которой его связывало темное прошлое, возможно, умирает или теряет ребенка, крича его имя. И он, Гордей Савелов, бросит ее? Даже зная все ее грехи? Его моральный стержень, его чертово чувство ответственности, не давало ему этой роскоши. Он должен был убедиться. Должен был попытаться помочь. Иначе он не был бы собой. И этот долг разрывал его на части.

«Правильно ли я поступаю?» Мысль билась, как пойманная птица, о стенки его черепа. Каждый поворот колеса увозил его дальше от Аси, ближе к хаосу. Каждая секунда могла быть последней для Адель… или для его отношений с Асей. Правильно ли мчаться к одной, оставив другую? Рациональный ум кричал, что Ася в безопасности (охрана, сигнализация, лучшие врачи на связи), а Адель — возможно, в реальной физической опасности. Что он обязан как человек проверить это. Но сердце, его чертово сердце, сжималось от боли при мысли о выражении лица Аси. О той стене, что выросла в ее глазах. Он предал ее доверие. Снова. Пусть даже вынужденно. Пусть из чувства долга. Но предал. Страх номер три: что «правильно» с точки зрения долга перед возможной жизнью и человечностью — это катастрофа с точки зрения его собственной жизни, его любви, его будущего с Асей и Лией.

Он резко свернул на съезд к аэропорту, шины завизжали. В ушах снова зазвучали рыдания Адель. И тут же — тихий, но отчетливый голос Аси: «Помни Лию». Две беременности. Желанная, любимая, светлая — Лия под сердцем Аси. И возможная — темная, нежеланная, несущая только боль и разрушение — под сердцем Адель. Страх номер четыре, самый чудовищный: а что если это правда? Что если Адель действительно беременна? Его ребенком? Тогда что? Как жить с этим? Как смотреть в глаза Асе? Как защитить Лию от этого кошмара? Эта мысль вызывала такую волну ненависти — не к Адель даже, а к