class="p1">Но Тео дома не оказалось. Он позвонил Одри и сообщил, что съест пирог и выпьет пинту пива в пабе, где уже весьма плодотворно провел день в наблюдениях за посетителями, а потом разговорился с Энтони Боунессом и француженкой: та рассказывала такие интересные истории о том, как ее соотечественники жили в усадьбе во время войны.

– Похоже, он уже провел целое расследование, – заметила Одри. – Наверное, придет только после закрытия паба, и от него будет нести пивом и сигаретами. Я запекла курицу, она в духовке, но я сама не могу больше есть, возьму только сэндвич. Ты будешь?

– Я не хочу есть. Ты не обидишься, если я не буду?

– Нет, что ты, завтра курица станет только вкуснее.

Они поели перед телевизором, и Дэниел оставил Одри с «Радио Таймс» и лупой с костяной ручкой, при помощи которой она теперь читала мелкий шрифт (хотя то, что ей надо, по-прежнему подмечала с лету). Он пошел к себе в кабинет отредактировать проповедь – вернее даже, переписать ее заново: Тео так назойливо заглядывал ему через плечо, пока он не попросил прекратить, и так ему мешал, что он опасался, не прокралось ли в текст какое-нибудь еретическое учение. Потом к Дэниелу подошел Космо: он знал, что пора идти в церковь служить вечерню. Дэниел посмотрел на мать: она уснула перед экраном, где шли «Кегни и Лейси» [65]. Впечатления Дня открытых дверей – например, ей повезло увидеть, как Бернард потребовал, чтобы его сын разоружил посетителей, – утомили ее, а поскольку впереди ждал еще один День открытых дверей, то, как бы ни был бодр ее разум, тело ее решило, что пора поспать.

Дэниел вышел через черный ход, Космо и Хильда поспешили за ним. На улице уже стемнело. На церковном дворе собаки, как всегда, принялись обнюхивать надгробия, и Дэниел дал им время сделать свои дела – они выбрали для этого дальний угол двора, где свисающий с ограды плющ встречался с высокой некошеной травой. Затем он открыл дверь ризницы, и собаки последовали за ним внутрь.

В церкви было темно. Собаки кинулись обнюхивать скамьи и проходы: сегодня их манило особенно много запахов, ведь в День открытых дверей здесь побывало столько разных людей (и собак). Дэниел прошел на свое место в алтаре и медленно прочел Иисусову молитву, вспоминая прошедший день и все те ситуации, когда он был недостаточно терпелив, недостаточно добр, недостаточно великодушен, – особенно те минуты, когда он с недобрым сердцем думал о коварных планах цветочной гильдии, о мотивах поведения Стеллы Харпер и о склочном характере своей матери.

И вдруг он почувствовал, что что-то не так. Что-то едва-едва, исподволь нарушало размеренный ритм его молитвы, словно бы стучалось в сознание, отвлекая его от тайны Богообщения и возвращая в мир. Он на мгновение замер, прислушался и вдруг понял, в чем дело.

Собаки вели себя тихо.

Обычно во время его молитвы они шумели: что-то вынюхивали, скреблись, стучали когтями по каменным плитам. Но не теперь. Вместо этого слышался другой звук, который Дэниел не сразу опознал. Это тоже возились собаки, но звук был странный – словно бы они что-то лизали, чуть ли не лакали. Он позвал их. Никакой реакции. Он снова их окрикнул, уже строже; они кинулись к нему от одной из задних скамей, а за ними, едва различимые в темноте, тянулись следы – отпечатки мокрых лап на каменных плитах.

– Косси! Хильди! Это что еще такое?

Когда собаки подбежали ближе, Дэниел наконец разглядел влажный след, блестящий в косых лучах лунного света. Как будто собаки наступили в краску или лак. Может быть, кто-то из посетителей что-то пролил?

Он двинулся по этому следу к задним рядам, с каждым шагом тревога его нарастала.

Взгляд Дэниела упал на лежащий на полу секатор – как же это члены цветочной гильдии оставили его тут? – и вдруг он увидел тело, свалившееся в проем между сиденьем и подставкой для коленопреклонения. Тело человека в твидовом пиджаке с заплатами на локтях. Тело Энтони Боунесса – и из шеи у него обильно вытекала кровь, темная, густая, блестящая, липкая, запачкавшая лапы собакам, которые нетерпеливо ждали рядом, порываясь еще раз обнюхать такую интересную находку и виляя хвостами от возбуждения.

10

За окнами ректорского дома вспыхивали голубые полицейские мигалки: церковь Святой Марии теперь была местом преступления. Полицейские опечатали все входы, включая дверь ризницы и калитку, а вокруг толпились криминалисты, часть в белых комбинезонах (и обуви, напомнившей Дэниелу дедушкины галоши), часть без них.

Одри возилась в ванной с собаками: отмывала с лап и мордочек засохшую кровь Энтони Боунесса. На кухне рядом с «Агой» стоял в который уже раз вскипяченный чайник, и рядом еще один, заварочный: Дэниел предложил чаю двум констеблям, которые примчались из города всего через несколько минут после вызова и сразу же потребовали одежду, которая была на нем, когда он обнаружил тело. За ними приехали скорая, бригада криминалистов и врач, который засвидетельствовал, что церковное кладбище скоро примет нового постояльца.

Констебль Скотт сидел за кухонным столом с чашкой приторного чая.

– Все это ужасно, сэр.

– Да. Страшно. Наверное, вас нечасто вызывают по таким поводам, констебль?

– В Чемптоне нечасто, сэр. Даже и не припомню, когда в последний раз случалось что-то подобное. Впрочем, такова человеческая природа: рано или поздно неминуемо происходит страшное. Вы-то, наверное, по долгу службы это знаете.

– Да. Но когда оно происходит так рядом и так неожиданно, это ощущается иначе.

Констебль Скотт кивнул и отхлебнул чаю.

– А сейчас там что творится?

– Сейчас за дело взялись криминалисты, они работают на месте преступления. Они должны собрать все улики, чтобы начать расследование. Поскольку умерший был родственником лорда де Флореса, рискну предположить, что этим делом заинтересуется начальство. И пресса. Я знаю, что вы не будете раньше времени ни с кем разговаривать, сэр. Нам нужно будет допросить вас официально, я думаю, завтра. Вы ведь никуда не собираетесь?

Дэниел покачал головой.

– Вы в доме один, сэр?

– Нет, еще моя мать. Она сейчас с собаками. И еще у нас гостит мой брат, но он пока не вернулся из паба.

В открытую заднюю дверь постучался Бернард де Флорес.

– Я не помешал, Дэн?

В руках у Бернарда был виски. «Макаллан» двенадцатилетней выдержки. Какой хороший человек, подумал Дэниел.

Полицейский вскочил и чуть ли не вытянулся по стойке смирно.

– Сэр!

– Констебль Скотт, я полагаю, вы знакомы с лордом де Флоресом, кузеном мистера Боунесса? – спросил Дэниел. – Вам нужно будет с ним побеседовать?

– Да, мы знакомы, сэр.

– А, это вы,