переписка вышла особенно удачной. «Ты сегодня в ударе!» – написал мне Эдик. Затем ровно в восемь я звонила начальнику, сообщив, что зуб вылечен и завтра я выйду в бухгалтерию как обычно. Черт возьми, я даже аккуратно завела будильник на семь тридцать, а одежду разложила стопочкой! Вспомнив о будильнике, я вскочила на постели: на просмотр воспоминаний ушло больше часа. Ругая себя за несобранность, я заметалась по комнате и вскоре окунулась в обычную жизненную суету.

Осталось неясным, услышу ли я когда-нибудь тот голос и смогу ли его как-то отблагодарить? Что для этого надо сделать? Запустить второй зуб мудрости? Ответ на эти вопросы я узнала только через два месяца.

* * *

Андрей предложил меня проводить, но я отказалась. И очень зря. Этого типа я увидела, когда свернула на бульвар. Мне он сразу не понравился. Плюгавенький мужичок сидел на скамейке под фонарем, а на коленях у него лежала кепка. Но исходила от него какая-то эманация мерзости. Вскоре я заметила, что он идет за мной, и ускорила шаг. И сразу услышала за спиной топот и хриплое дыхание. Бросилась бежать, но куда убежишь на каблуках в два часа ночи по безлюдному бульвару? Почти безлюдному: какой-то парень с рюкзаком прошел мимо нас, так старательно отворачиваясь, словно сдал себя кому-то пожить, а жилец не смел рисковать физическим лицом. Да какая-то бабка, шатавшаяся в кустах, пьяно проорала из конца аллеи: «Бегают, бегают, сами не поймут, чего бегают»…

Плюгавый был яростен и неразговорчив: когда каблук подвернулся и я грохнулась на асфальт, он больно схватил меня за плечи и поволок в кусты. А когда я закричала, зажал мне рот, а другой рукой начал душить – не сильно, но мне в тот момент показалось, что насмерть. Я продолжала биться и сопротивляться, и пальцы на моем горле сжимались все сильнее…

– Разрешите мне? – вдруг ясно прозвучал в голове голос.

* * *

Проснулась я утром в своей кровати, поняла, что жива, и сразу полезла в память посмотреть, чем все кончилось. Кончилось все на удивление легко: сопротивляться я прекратила, обмякла – и маньяк тут же отпустил горло. Некоторое время он мешкал и копошился – то в своей одежде, то в моей, и непонятно было, что он хочет, то ли грабить, то ли все-таки насиловать, то ли просто растерялся. Прошло несколько томительных минут, и вдруг на аллее появилась милицейская машина, лениво катящаяся по брусчатке со скоростью пешехода. Плюгавый тут же исчез. И больше не появился, хотя машина проехала мимо кустов и удалилась, ничего не заметив. Дальше в памяти с удивительной резкостью сохранилось, как я дошла до дома, изучила себя в зеркало и даже подержала на шее тряпочку, смоченную холодной водой, чтобы не осталось синяка. А затем тихо прошла в мамину комнату, стараясь ее не разбудить, накапала в стаканчик то ли валокордина, то ли валерьянки и легла спать. Удивительное спокойствие!

Все это пронеслось в памяти мгновенно, а в следующий миг я услышала голос – он все еще был со мной.

– Простите, – начал он вежливо. – Я решил попрощаться и извиниться за вчерашнюю поспешность. Мне показалось, что вам было очень неприятно вчера жить, и я вмешался.

– Спасибо! – мысленно поблагодарила я как можно отчетливей. – Вы меня вчера просто спасли! Скажите, как мне вас отблагодарить?!

– Ну что вы, какая благодарность? – удивился голос. – Спасибо вам, что дали мне прожить за вас еще один прекрасный вечер.

– Я бы не назвала его прекрасным, – мрачно возразила я.

– Любой момент жизни прекрасен, – ответил голос слегка печально. – По крайней мере, для нас. Видите ли, там, где я живу, жизни фактически нет.

– А где вы живете? – жадно спросила я.

– Боюсь, не смогу точно объяснить, – вздохнул голос. – Вам будет проще считать меня существом с другой планеты, из другого мира или другого времени. Это верно лишь отчасти, но других слов у вас в языке пока нет.

– А могу я вас считать своим ангелом-хранителем? – спросила я.

– Конечно! – охотно подтвердил он. – Но это тоже не совсем верно – ведь я не могу вас ни от чего сохранить, я только готов прожить неприятные моменты вместо вас. На вашем языке правильнее будет называть меня гастарбайтером.

– Какой же вы гастарбайтер? Вы же не получаете денег за работу.

– Я получаю возможность прожить за вас маленький кусочек настоящей жизни. Поверьте, для меня это очень много значит – там, где живу я, ничего похожего нет. У нас очень и очень плохо с жизнью. И то, что для вас – неприятный день, для нас – просто счастье. В самом деле, ну что это такое – зубная боль или городской насильник?

– Это отвратительно!

– Для нас, – вежливо повторил голос, – даже такие дни – щедрый подарок. Мы готовы жить за хозяина все те утомительные, неприятные, больные и грязные дни, которые вы сами прожить не хотите.

Я задумалась.

– А вас – много?

– Да, – вздохнул он, – увы. Нас очень и очень много, и на всех жизни не хватает. Вы бы ужаснулись, если бы знали, в каких условиях живем мы. На вашем языке это жизнью назвать нельзя вообще. Но мне наконец выпало опекать вас. Было очень сложно добиться этого права, пришлось много чем пожертвовать, а после я стоял в очереди почти вечность и уже не надеялся, что мне выпадет такой шанс. – В голосе появились нотки гордости, но он смутился и поспешно добавил: – Если я вам не нравлюсь, если вам кажется, что я неискренен с вами или недобросовестно прожил за вас день – вы в любой момент можете меня выгнать! И на смену тут же придет новый. Поэтому я очень хочу, чтобы вы остались довольны.

– А у других людей тоже есть… гастарбайтеры? – догадалась я.

– Да, – ответил он, – у большинства окружающих вас людей тоже есть свои гастарбайтеры. Некоторые даже просят пожить за них не только в неприятные дни, но и просто в дни скучные. Есть гастарбайтеры, которые живут неделями, месяцами, даже годами. Бывает, знаете, сидит человек в тюрьме, сидеть ему долго…

– Странно, что я об этом ничего не слышала… – пробормотала я вслух.

– Ну кто же станет это рассказывать? – удивился голос. – А если расскажет – сами понимаете, ему прямая дорога в психушку. А там так скучно и неприятно… Для вас, конечно, – поправился голос. – Нам от постояльцев очень много просьб поступает.

– Что-то я слышала про людей, которые жалуются на голос внутри головы! – вспомнила я, и тут мне пришла в