и притягивали взгляд. В полутемной комнате фигура девушки мерцала и пугала странной белизной.

Парень не мог оторвать глаз от молочного тела, и постепенно стеснение начало проходить. Отчего-то он раскраснелся и налился жаром. Рванулся к двери, вылетел на улицу и побежал к туалету. Расстегнул ширинку, отдышался, но писать не хотелось. Что это было?

Неужели из-за этой дуры? Но тело какое красивое, белое, не то что у него и его сестер, темное с примесью желтизны.

С того времени он старался не попадаться девушке на глаза и не заходил домой к однокласснику. Вот и сейчас крутился у ворот, не решаясь заглянуть. На его удачу Сашка как раз вышел из дома, увидел друга и приветливо махнул рукой, приглашая в гости.

Оглядевшись, Соджун заметил под навесом кастрюли, облепленные тучей мошки. Двор тонул в кисловатом запахе.

– Глотни, – протянул ему Сашка алюминиевую кружку.

– Что это?

– Самогонка, чистая, как слеза.

Ожог, в сто раз сильнее, чем от перца, опалил рот и горло. Выпучив глаза, Соджун закашлялся, судорожно задышал и еле выговорил:

– Что за отрава?

– Первак. Стащил у отца.

Вскоре мальчишки спрятались от взрослых и заснули на сеновале.

Соджун вернулся домой окружным путем через хлопковое поле, затаился в сарае, увидев мать. Не хотел попадаться ей на глаза – влетит по первое число, и заступиться некому.

* * *

Амя умерла. Слегла в один из дней и не поднималась несколько месяцев. Она лежала на циновке ближе к окну, а детей переместили к самой двери. Соджуну стало проще убегать из дома. Когда возвращался, подходил к ней и прислушивался, но различал лишь стоны и хриплое дыхание. К еде амя не притрагивалась. Вскоре вместо бабушки лежал скелет, обтянутый кожей; редко, очень редко она открывала глаза, и по впалой щеке катилась одинокая слеза.

Зимой, ближе к корейскому Новому году, чужие тетки захлопотали на кухне, чужие дядьки принялись строгать доски и сбивать их одна к другой. Затем дед расстелил на полу красный материал и белой известкой стал выводить иероглифы по вертикали. Мама шепнула Соджуну, что это мендчжон – траурный паспорт, без него Небеса не примут душу покойной бабушки. Иероглифы – это ее фамилия; у корейцев женщины не меняют девичьи фамилии, иначе после смерти попадут к родственникам мужа. Мать поежилась: «Гичада[31], если я и на небесах буду с родней твоего отца».

Амя, наряженная в длинную голубую юбку и короткую кофту с бантом на левой стороне, лежала за белой занавеской в полном одиночестве. У ее изголовья стоял низенький столик. Соджун боязливо смотрел на сваренную целиком курицу в тарелке, ложку с вилкой возле чашки с рисовой кашей и водой. Он ждал. Вдруг амя потянется за едой, или, может быть, поднимется из гроба. Отряхнет длинную юбку и начнет ворчать, что ей тесно. Но шло время, и ничего не происходило. Появлялись чужие люди, мать присаживалась в ногах покойной и начинала голосить, закрыв веки. Изредка прикладывала носовой платок к глазам, затем сморкалась и продолжала выть. К ее плачу прибавлялись причитания дочерей бабушки, старших сестер отца. Хор голосов не смолкал до тех пор, пока гости не уходили; оставшиеся начинали тихо перешептываться и хихикать. Соджуну хотелось дать им пинка: как смеют они смеяться, когда амя умерла!

Абай почти не вставал со своего места. Смотрел непонятно куда и, вздыхая, изредка бормотал невразумительное. О чем он думал, никто не догадывался. В один из печальных вечеров мать хихикнула и показала на свекра, покрутив пальцем у виска: «Тронулся умом старик. Не успела старуха умереть, он уже на сторону глядит, вспоминает какую-то Кумихо. Мужчины, что старые, что молодые, одинаковы, так и смотрят налево».

Потом побежала варить паби, чтобы поставить на столик у изголовья покойной, налить водку в рюмку, словно амя пила спиртное, сделать дери[32], сесть рядом и радоваться, что впервые свекровь не сделала ей ни одного замечания.

Глава 11. Ура! Последний школьный год

Алекс, Бельгия, 2013–2014 годы

В сентябре мальчики притащили домой рюкзаки с учебниками и вздыхали, представляя, сколько впереди мучительных дней. И даже не почувствовали радость от того, что наступил последний год учебы. Желанный диплом о среднем образовании казался недоступным. Алекс называл себя идиотом, что не выбрал направление BSO или TSO, а погнался за Иваном, и теперь ему предстоял год, полный страданий. Надо, и точка. Почему-то взрослые считали, что Иван с Алексом ленятся.

– Уши мальчика на спине, – вздыхала бабушка Мария, – но кто их лупить будет?

– Слышать должны научиться и решения принимать самостоятельно. Начни с домашних дел, зачем ты за ними убираешь комнату? – возмущался дед.

– Им некогда.

– Некогда в компьютере сидеть?

В результате скандалов у ребят отобрали компьютер и спустили в зал на первом этаже, где семья проводила свободное время. Как только кто-нибудь из мальчиков садился перед монитором, рядом начинали маячить старшие. Как можно сосредоточиться на игре, если боишься, что сейчас тебя поймают? Внутри у Алекса все кипело от гнева: никакой личной жизни, нельзя же так душить их, куда обратиться за помощью?

В прошлом году Иван и Алекс отрывались в спортивной секции по футболу. Весело было. Если выигрывали, то тренер угощал их пивом. Команда считала себя звездной, забивая мяч в ворота противников. Но в этом году бабушка Мария решила, что занятие футболом три раза в неделю – роскошь для выпускников.

– Уроки надо делать, а не мячи гонять, – сказала она, и футбольные часы превратила в учебные. Хорошо, хоть велосипеды не отобрала. Алекс садился у компьютера и поневоле выполнял домашние задания. Иван тоже штудировал науки и не рвался на улицу.

– Вот окончите школу, – повторяли бабушка и дедушка по очереди или хором.

– Да, в университет поступим, и опять придется сидеть за книгами, – ворчали мальчишки в ответ.

Короче, последний школьный год оказался ужасным: и программа, составленная изуверами, и тесты перед каникулами и сразу после, и групповые и индивидуальные занятия – все наваливалось кучей. Конечно, работать в культурном центре Алексу запретили. Причина та же: учиться надо. Дом-школа-дом. Маршрут точный, отклоняться от него запрещалось. Но перед Новым годом класс повезли на неделю в Рим. К двенадцати часам ночи дед с бабушкой доставили Алекса с Иваном на место сбора, где уже стоял огромный двухэтажный автобус ярко-красного цвета с эмблемами школы. На нем учеников перевезли в аэропорт. А в девять часов следующего утра они сквозь запотевшее стекло дивились широким улицам итальянской столицы. Насмотревшись на памятники, походив по музеям, Иван глубокомысленно заявил:

– Понял, вот откуда ноги растут у