стену, забитый сотнями номеров «Нэшнл Джиогрэфик», с тех времен, когда он даже не был женат. Зачем он их хранит, я не знаю, поскольку старые номера все равно никогда не читает, да и мы с Томми тоже их читать не будем. Хотя у Томми есть несколько экземпляров, которые он прячет в подвале под мойкой, и мне запрещено на них смотреть или рассказывать о них маме с папой, потому что иначе это будет последнее, что я, на хер, сделаю, понял меня, ты, говешка тупая.

Томми держит в мастерской еще и свои гантели со скамьей для жима, а с потолка у него свисает боксерская груша. Когда он колотит в нее, «тра-та-та-та» разносится по всему дому и сводит маму с ума, потому что, во-первых, когда он входит в ритм, это звучит как пулеметная очередь, а во-вторых, когда тренируется, обязательно врубает какую-нибудь музыку, чтоб «накачивало», вроде «Зеппелин» или AC/DC[46] на полную громкость, и мама уже и собственных мыслей не слышит, а до чего же приятно было б, чтоб в выходные тишь да гладь.

Вот почему я включил «Стоунз» на пристойной громкости, и когда мама приходит с бельем, она просто улыбается мне и кивает. «Роллинг Стоунз» – моя ого-го какая любимая группа, и за это я должен благодарить Сонни, нашего соседа по улице. Дело вот в чем: год-другой назад Сонни влюбился в диско, решил, что рок-н-ролл мертв, и прошлым летом устроил прямо на крыльце распродажу, чтобы избавиться от всех своих старых рок-альбомов. У него было два ящика из-под молока, набитых пластинками, и каждый альбом он продавал по два доллара. Я побежал домой, вытряс из свиньи-копилки пять дубов и наскреб еще мелочи по дому, и в итоге получилось купить только две пластинки, а у Луи было шесть долларов, значит, он брал три. Мы начали рыться в ящиках, и Луи сразу нашел «Хрупко» группы «Йес», «Кто следующий» группы «Зэ Ху» и «Постороннего» Билли Джоэла, и я злюсь, потому что в моем ящике ничего стоящего нет, и тут натыкаюсь на «Горячие валуны» «Роллингов»[47], но это двойной альбом, а Сонни хочет за двойные альбомы $3,25, и потому, если я беру этот двойник, второй пластинки мне уже не светит. Говорю ему, что у меня всего пять долларов, и не может ли он сделать скидку еще на одну пластинку, и он говорит, что может, но выбирать будет он, раз уж теряет деньги на сделке, и я соглашаюсь. Он предлагает мне «Ржавчину Живьем» Нила Янга[48], тоже двойной альбом, потому что, как утверждает Сонни, он терпеть не может Нила Янга и терпеть не может концертные альбомы, и добавляет:

– К тому же Нил Янг ни хрена не понимает, когда толкует, что рок-н-ролл никогда не умрет[49], потому что он уже, на хер, сдох. – И продолжает, что рад просто от него избавиться. В итоге отдает мне «Ржавчину Живьем» со скидкой за $1,75. Итого за свои пять долларов я получил четыре настоящие виниловые пластинки, и Луи это взбесило, потому что он за свои шесть баксов получил только три.

В тот вечер я отнес пластинки в цоколь, где стоит старый проигрыватель Томми. Когда Томми на шестнадцатилетие подарили новую стереосистему, папа перенес старую вниз, потому что в нашем доме ничего не выбрасывают. Старое барахло мы тащим либо в цоколь, либо на чердак. Едва ли не каждый дюйм обоих этажей завален тем, что почти всякая семья выбросила бы или отдала бы в «Армию спасения», но только не мы. Я уже рассказывал про журналы «Нэшнл Джиогрэфик», а это только начало. У нас там лампы, столы, стулья, два старых дивана, спортивный инвентарь, кастрюли и сковородки, да что угодно, сколько хватает глаз.

– Если я заплатил за вещь хорошие деньги, с какой стати мне ее выбрасывать? – говорит папа. Это значит, что, если он что-то купил и оно попало в дом, никогда этой вещи оттуда не деться. У нас коробки стоят на ящиках, ящики на полках, полки до самого потолка. Даже бар в цоколе завален и заставлен этим старым хламом.

Да, у нас в цоколе есть бар. Это странная особенность нашего района: в цоколе каждого дома встроен бар в стиле таверны. Мистер Форд сказал папе, что, когда мистер Гибсон строил эти дома в 1920-е, царил сухой закон, и мистер Гибсон решил, что людям, которые захотят выпить, придется заниматься этим у себя дома.

Большинство семей своими барами не пользуется, если не считать семьи Луи и моего друга Ти-Мака. Папа Луи мастер на все руки и постоянно переоборудует ванные и кухни, чинит окна и двери, красит потолки и натирает полы, поэтому их цоколь он превратил в немецкий пивной зал – или по крайней мере так он это называет. На самом деле там довольно роскошно, и нас туда никогда не пускают. Папа Ти-Мака работает почтальоном, поэтому у них там всё попроще. Зато семья Ти-Мака постоянно устраивает в цоколе вечеринки, и его старшим братьям разрешают там зависать и выпивать, хотя им всего шестнадцать и семнадцать. Ти-Мак говорит, что нас тоже будут пускать туда выпивать, когда мы перейдем в десятый класс, но, как я уже говорил, я не собираюсь становиться алкашом, который разбивает своей матери сердце вдребезги.

Томми, которому на разбитое сердце нашей матери плевать, просил папу доделать цоколь и привести бар в порядок, чтобы устраивать там пирушки, но папа сказал: «Кому, к чертям, охота пить у себя в цоколе, когда на свете столько хороших баров». Вот поэтому как раз на стойке нашего недоделанного бара я и обнаружил старый проигрыватель Томми, погребенный под какими-то наплечниками и футбольным шлемом.

Я со своими новыми пластинками «Стоунз» и Нила Янга был в подвале и откапывал старый проигрыватель Томми потому, что своего у меня нет, хотя именно его я хочу на тринадцатилетие. Раньше я вообще почти не слушал музыку кроме той, какую родители включали в машине, или той, которую слушала мама по субботам, когда прибиралась, а по субботам ей подавай только Фрэнка. В машине мы обычно слушаем «Дабью-эй-би-си»[50], а там крутят сплошь текущие хиты. Например, этим летом по радио все время ставят эту грустную песню «Отплываю»[51], куда бы мы ни ехали. Томми говорит, что она фуфло и нравиться она может только конченым тюфякам, но, если честно, я в нее врубаюсь. И мама тоже. У нас с ней это общее, мы оба любим грустные песни. Но