люблю, когда он так со мной разговаривает. Он закатил глаза. Не понимаю, с чего он вдруг так сильно разнервничался.

— Это не огонечек, Аби. Это источник опасности. Ты не понимаешь, что из-за одной-единственной спички все может взлететь на воздух?

Потом он выхватил у меня коробок. Ладно, не страшно, ведь там осталась только одна спичка. Но я все равно разозлилась на него за то, что он вот так забирает мои вещи. Я хотела отнять коробок и ударила брата. Он меня оттолкнул и начал на меня кричать:

— Не лезь ко мне! Да ты совсем спятила!

— Это мой коробок! Я не делаю ничего плохого!

Я заплакала от горя, которое свалилось на меня, как цветочный горшок с балкона.

Он тяжело вздохнул.

— Отдам его тебе, когда немножко подрастешь, ладно?

— Это несправедливо!

— Я не забуду, обещаю тебе. А сейчас давай покатаемся на велосипеде или почитаем книжку. Чего тебе больше хочется?

— Почитать книжку.

И я перестала грустить и злиться.

Габриэль нашел в школьной библиотеке другие книги о семейке Жизнелюбских. Мы их читаем вместе. Я читаю быстрее, и он называет это каким-то безумием. А я объясняю, что это нормально, что это из-за моего кью.

Когда Габриэль читал «Семейку Жизнелюбских на лодке», мама спросила его, хорошая ли это книга.

Он сказал:

— Да. Жаль, что у нас семейка не Жизнелюбских, а Жизнененавидских.

И мама пошла стирать. Она часто в такие моменты отправляется стирать. Если она и дальше будет так часто плакать, то наша одежда быстро испортится от ежедневной стирки и утюжки.

Не люблю, когда мама плачет. Мне от этого грустно. Иногда она звонит тете Полине и что-то шепчет ей по телефону сквозь слезы. Тетя Полина ее утешает. Тетя Полина не думает, что если кто-то плачет, то он размазня, и это хорошо. Иногда, когда папа в командировке, тетя Полина приходит к нам домой. Она очень веселая, я ее очень люблю. Но папе не надо рассказывать, что она приходит, а то он будет злиться. Думаю, он не любит тетю Полину. Не знаю почему.

Она говорит:

— Знаешь, Аби, ты можешь звонить мне, когда хочешь, когда что-то идет не так, вот мой номер.

Не знаю, почему она всегда смотрит на меня и Габриэля с беспокойством.

Доктор Ассан спросила:

— Аби, что ты и твоя семья делали на каникулах?

Я не знала, что рассказать, потому что на каникулах папа часто ругался на маму, а Габриэль часто давал мне оплеухи, и я много времени просидела в бойлерной, слушая в плеере самую прекрасную песню на свете. Все это наши секретики, и выдавать их я не имею права, тогда я пересказала доктору Ассан «Семейку Жизнелюбских в Америке». Кое-какие факты я изменила, а еще сказала, что мы видели северное сияние, и она выпучила глаза, ведь нет ничего красивее северного сияния, но она не знала, что его можно увидеть в Америке. Габриэль показывал мне фотографии в толстой книге, которая лежит на журнальном столике у нас в гостиной. Она про Исландию. Туда ездили в свадебное путешествие папа с мамой. Но северное сияние им не удалось увидеть. Может, поэтому папа и злится на маму. А мы с Габриэлем однажды увидим северное сияние, он говорит, что мы поедем в Канаду, на самый север. Там очень короткие дни, олени питаются кленовым сиропом, и куда ни глянь — увидишь северное сияние.

Я забываю о своей грусти, когда думаю обо всех замечательных вещах, которые буду делать когда-нибудь потом: любоваться северным сиянием, путешествовать, учить английский, чтобы понимать слова самой прекрасной песни на свете, заводить друзей, есть блины, читать всевозможные книги, жить в доме на колесах, кататься на водном велосипеде, слушать все подряд песни на радио «Ностальжи» и скетчи на радио «Смех и песни», веселиться с Габриэлем, короче, очень много всего.

Когда за мной пришла мама, доктор Ассан спросила ее, действительно ли мы ездили на каникулы в Соединенные Штаты. Мама сильно покраснела и что-то пробормотала (это значит говорить себе под нос).

Позже в машине она погладила меня по голове.

— Абигаэль, дорогая, почему ты говоришь неправду доктору Ассан?

— Потому что папа запрещает рассказывать о том, что происходит у нас дома.

Она схватилась за руль, будто боялась упасть с кресла. Потом ласково спросила:

— А что такого происходит дома, о чем ты не должна рассказывать, Аби?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Да ничего такого. Просто мне больше нравится говорить, что мы ездили в Америку, что у нас все прекрасно, и мы такие же счастливые, как семейка Жизнелюбских. Все любят слушать интересные истории, вот я и рассказываю интересные истории с хорошим концом.

Мама крепко-крепко меня обняла. У нее был такой вид, будто ей надо что-нибудь постирать, но в машине нет такой возможности. Я уткнулась носом в ее шарфик. Голубой с маргаритками. От него пахло ее духами: солнцем и спокойствием. От него пахло счастьем и немного лавандовым стиральным порошком.

Она сказала мне:

— Аби, ты у меня такая замечательная дочка, ты это знаешь, дорогая? Ты мое солнышко, я очень сильно тебя люблю, очень-очень сильно, даже не знаю, как бы я справлялась без тебя и твоего брата.

Мама так вкусно пахнет, и в ее объятиях так хорошо! Я тоже ее очень сильно люблю.

В такие моменты жизнь прекрасна, я бы даже сказала, что это самые прекрасные моменты на свете.

Кабинет доктора Гарнье

Пятница, 17 часов

— Как ваши дела, мадам Буажоли?

— Нормально.

Я чувствую, что она напряжена сильнее обычного. Мое внимание привлекает мимолетное движение: она поднимает руку к лицу, словно хочет заправить прядь волос за ухо, — этот ее жест я уже видел не единожды. Но на этот раз ее пальцы, будто осознав свою ошибку, сначала возвращаются на колено, а потом поправляют непослушные волосы, прикрывающие лоб. Однако я все же замечаю под ними шишку, замазанную тональным кремом. Не будь я в курсе ситуации своей пациентки, я, возможно, не придал бы значения этому жесту.

— У вас на лбу синяк?

В ответ она бормочет что-то невнятное.

— Как это случилось?

Взгляд ее забегал — она не любит лгать. Должно быть, трудно постоянно придумывать отговорки, скрывать синяки, делать вид, что все хорошо. Сюда она приходит не за помощью, она вовсе не думает, что я могу что-либо сделать для нее. Просто здесь единственное место, где ей не надо притворяться счастливой.

— Ударилась о дверцу шкафа, — шепчет она.

Несколько секунд я держу паузу, а потом спрашиваю:

— Как он это сделал