та заявила, что шла с тортом по лестнице и упала. По словам моей пациентки, подобные вещи ее мужчина рассказывает ей в моменты раскаяния, наступающие после приступов агрессии. Она их расценивает как знак доверия и не понимает, что с их помощью он манипулирует ею и оправдывает свое неприемлемое поведение.

— Как по-вашему, почему его мать лгала врачам? Потому что была «слабой», говоря вашими словами?

— Нет… У нее не было выбора. Она не могла уйти из дома. Она не работала и не имела ничего. Дом, машина, банковский счет — все принадлежало мужу.

— И вашего партнера шокировало поведение отца, а теперь он сам поступает так же?

— Он знает, что это плохо, но иногда просто не может себя контролировать.

— Ударял ли он вас прилюдно?

Она мотает головой.

— Разумеется, нет!

— То есть на людях ему всегда удается себя контролировать?

— Да.

— А наедине с любимой женщиной это для него невозможно физически?

Она задергалась, нахмурилась. Аргумент попал в самую точку.

— В общем, да… Это… Он всегда расстраивается, когда подобное случается, ему не хочется быть, как его отец.

— Когда вы говорите, что он «как его отец», вы хотите сказать «жестокий», я полагаю?

Она ерзает в кресле и не отвечает. Я продолжаю:

— Ужасно печально, что он вырос в такой обстановке.

— Вот именно… Вы, как психиатр, прекрасно знаете: это объясняет, почему он время от времени съезжает с катушек.

— Возможно, но разве объяснение и оправдание — это одно и то же, мадам Буажоли?

Из дневника Абигаэль

1991 год

Я знаю, как спрыгнула с крыши. Ко мне вдруг вернулись воспоминания. Не знаю почему.

Это был день рождения Селины.

Габриэль смастерил мне крылья из туалетной бумаги и металлической проволоки, потому что на вечеринку надо было приходить в маскарадном костюме. Тема: феи и принцессы. Но у меня не было маскарадного костюма феи или принцессы, у меня был только костюм R2-D2 из «Звездных войн». Он замечательный, но R2-D2 — это не фея и не принцесса. Вот Габриэль и сделал мне крылья из туалетной бумаги, а мама одолжила мне платье, которое доходило мне до пят.

Мама сказала: моя феечка, ты красива, как звездочка, а Габриэль дал мне оплеуху, и я отправилась к Селине.

Когда я пришла, я привязала свой велосипед и позвонила в дверь. Папа разрешил маме купить подарок Селине на день рождения. Я не подумала ее спросить, какой это подарок. Папа и мама были довольны, что я иду на день рождения, ведь обычно меня не приглашали. Дверь открыла мама Селины. Мне очень понравились огромные желтые цветы на стенах прихожей. Потом прибежала Селина. Она увидела меня и перестала улыбаться.

— Я ее не приглашала.

(Теперь я выросла и решила делать как в книгах, то есть ставить тире, когда люди говорят.)

Ее мама расстроилась. Последние три недели Селина только и делала, что говорила о своем дне рождения. О теме вечеринки, о торте, о подарках, об открытках-приглашениях, на которые она даже побрызгала духами.

— Не хочу, чтобы она здесь была.

Когда она так сказала, да еще и с таким видом, я почувствовала себя как в видеоигре Габриэля в тот момент, когда он убивает меня огнеметом. Это было так ужасно, будто я разом потеряла все свои жизни.

Ее мама сказала:

— Селина, это невежливо, может, все-таки…

— Нет! Это мой день рождения! Все знают, что она чокнутая! Погляди, она вон в туалетную бумагу завернулась!

Габриэль так старался, чтобы сделать мне крылья, поэтому я разозлилась и крикнула:

— Это крылья!

— Не хочу, чтобы она оставалась! Я ей не давала приглашение.

Селина ушла по коридору со стенами в цветочек, ее мама стояла и не двигалась, глаза у нее были как птицы, которых вспугнули, и теперь они не знали, куда приземлиться.

Я побежала к своему велосипеду. Лицо у меня сильно горело. Я больше не могла нормально дышать, потому что у меня внутри теперь был океан грусти.

Когда я открывала замок, которым был пристегнут велосипед, меня окликнула мама Селины.

— Подожди!

Она бежала на очень тонких каблуках и размахивала руками. Прямо как большущий флюгер в штормовой день.

— Мне очень жаль. Не плачь. Гляди-ка, это тебе.

А я и не плакала. Я же не размазня. Она протянула мне бумажный золотистый пакетик. Глаза у меня были сильно затуманены, но я увидела на нем выпуклые звезды. Я заметила, что внутри лежала упаковка маршмеллоу Haribo Tagada со вкусом клубники, голубая ручка, наклейки и, кажется, блокнотик на спирали. Я сказала, не глядя на нее:

— Я не хочу это дерьмо.

Не знаю, почему я так сказала. Может быть, это из-за дерева у меня в мозгу, которое стало ветвиться в разные стороны и подтолкнуло слова ко рту без моего ведома. На самом деле мне бы очень хотелось взять этот пакетик, ведь он совсем не был дерьмовым. Я подумала, что она даст мне пощечину, как папа дает пощечину маме, когда она говорит глупости. Но она стояла не двигаясь, как фонарный столб, и держала замечательный пакетик, который я теперь не смогу получить. А потом я больше ничего не видела, потому что быстро-быстро поехала домой, и дождь заливал мне лицо.

Когда папа увидел, что я вернулась, он спросил, почему я так рано и почему я плачу.

Я сказала:

— Я не плачу, и это из-за костюма. Меня не пригласили войти.

Он стал орать:

— Мария! Черт, тебе сложно даже правильный костюм подобрать дочери для маскарада?

Я взбежала по лестнице. Можно было улечься у витража, через который внутрь проникал свет, это бы меня успокоило. Но я не хотела успокаиваться. А больше всего я не хотела слышать, как кричит папа. Ведь это совсем не было маминой ошибкой. Не знаю, чья это была ошибка, но не мамина. Я заглянула в комнату Габриэля, но его там не было. Папа внизу все еще кричал. Я порылась у себя в письменном столе, под матрасом, даже в бойлерную заглянула. Приглашения не нашла.

Я ничего уже не понимала. Действительно ли Селина меня приглашала, или эту неправду, как сорняки на клумбе, вырастило то дерево в моей голове? Действительно ли мы с ней говорили о торте, который она собиралась попросить у своей матери — большущего флюгера? Я закрыла уши руками. Внутри меня наступал конец света. Снаружи орал папа. Я не хотела ничего больше слышать. Я хотела улететь. У меня никогда не будет друзей. Мне нравится Селина, а она меня