рисовал. Размашистыми штрихами карандаша он изливал на альбомные листы поселившийся в нем мрак. Чернил бумагу, чтобы осветлить себе душу. Габриэля всегда удивляло, когда он слышал, как восторгаются его творчеством, фантасмагорическими мирами, выходящими из-под его карандаша. Иногда ему так и хотелось сказать, что он ничего специально не придумывал. Он попросту жил там — в глубине холодного и сырого леса, нескончаемого леса своих тревог. Один. Всегда один. И какие бы пути он ни выбирал, с какими бы чудищами ни сражался до изнеможения, он всегда возвращался в исходную точку, к истокам всех неприятностей: к нашему детству, он держался за ледяной ужас подобно ребенку, цепляющемуся за руку матери. Как удавалось Зоэ интуитивно прокладывать себе дорогу в том лесу, где жил мой брат? Как ей удавалось заполнять солнечным светом трещины его души? Не понимаю. Но у нее получалось. Потому-то он однажды, впервые за долгие годы, настолько потерял бдительность, что упомянул о моем существовании.

Габриэль устанавливал полотенцесушитель в крошечной ванной комнате Зоэ. Стоя рядом с кружкой кофе в руках, она спросила, не хочет ли он прийти к ней в школу на рождественский спектакль. На что он, сосредоточенный на своем деле, держа в зубах винтик, без раздумий ответил:

— Не могу, в субботу я еду в Бургундию к своей младшей сестре.

Вот так внезапно, без всяких окольных путей, я ворвалась в жизнь Зоэ и стала причиной их первой ссоры.

— Ты не говорил, что у тебя есть сестра в Бургундии! — воскликнула Зоэ. — Как ее зовут?

От собственного признания Габриэль на какое-то время потерял дар речи. До сих пор свои поездки ко мне в Женевиньи он прикрывал необходимостью рисовать. Это была не совсем ложь, поскольку, устав от моего молчания в ответ на его монологи, Габриэль частенько садился рядом со мной на землю, и его карандаш начинал порхать по листам блокнота, который он вечно носил с собой. Это были редкие моменты, когда я нормально переносила его присутствие. Ничто не исчезает бесследно и ничто не берется из ниоткуда, все во что-то преобразуется. В частности, никуда не деваются детские травмы, и я всегда думала, что, пока Габриэль выплескивает эмоции в рисунках, ему удается контролировать свой внутренний мрачный океан, готовый взбушеваться при первом же порыве ветра.

— Аби… Абигаэль, — сухо ответил он. — Но как я уже говорил, о своей семье я рассказывать не хочу.

На этих словах он резко отмахнулся от Зоэ, — таким жестом прогоняют назойливую муху. Места было мало, и он задел девушку локтем, хотя она инстинктивно отпрянула назад. Увидев ужас на лице Зоэ, Габриэль побледнел, его челюсти сжались, глаза приобрели оттенок грозового неба. Не сказав больше ни слова, он, хлопнув дверью, ушел.

Зоэ осталась стоять перед не до конца прикрученным полотенцесушителем, не понимая, что сейчас произошло. Будучи в некотором шоке, она достала из заднего кармана джинсов телефон и набрала в поисковике «Абигаэль Манчини». Ни один из выпавших результатов не имел отношения к предполагаемой сестре Габриэля, проживающей в Бургундии. И немудрено, ведь меня зовут Абигаэль Лемонье; став художником, Габриэль взял себе девичью фамилию нашей матери. Зоэ пожала плечами, схватила дрель и закончила вешать полотенцесушитель.

Она не звонила Габриэлю целую неделю. Ждала извинений за его поспешный уход, считая, что первый шаг к примирению должен сделать он. Прошло десять дней — от него ни слуху ни духу. В эти десять дней Зоэ снова и снова проматывала в голове ту сцену, рассматривала под разными углами, вертела так и этак, пока наконец не поняла, что бурная реакция Габриэля была обоснованной. Она знала: семья — тема для него чувствительная. Ей не стоило набрасываться на него со своими вопросами. Она причинила ему боль. Теперь Зоэ так сильно скучала по нему, что даже не могла есть. Коллеги стали беспокоиться из-за ее красных опухших глаз.

Зоэ попробовала позвонить Габриэлю, но он не взял трубку и не перезвонил. Через несколько часов она ему написала: «Я скучаю по тебе». Не получив тут же ответа, она расстроилась и позвонила своему лучшему другу Софьяну. Тот сразу и безапелляционно поставил Габриэлю диагноз: «Он придурок, бросай его, найди себе хорошего парня, главное — чтобы он был добр с тобой». Едва повесив трубку, Зоэ проигнорировала совет Софьяна и не придумала ничего умнее, как снова написать моему брату: «Я прекрасно знаю, что ты тоже по мне скучаешь». Через несколько минут Габриэль ей перезвонил. К той ссоре в своих разговорах они не возвращались. Габриэль больше не скрывал, что дважды в месяц навещает меня, а Зоэ больше не расспрашивала обо мне.

На самом деле Габриэль был влюблен в Зоэ не меньше, чем она в него. Но мой брат ненавидел саму идею любви. Он всегда считал любовь ядом, анестезирующим средством, которое притупляло разум нашей матери и в результате полностью его парализовало, сделав ее рабыней нашего отца, лелеющей надежду, что в конце концов он изменится. Несмотря на все это, мне хотелось думать, что мой брат вполне способен не воспроизводить модель отношений наших родителей в своей собственной семье — была в нем для этого некая сила. Несколько раз я даже хотела нарушить обет молчания и поделиться с ним своей верой в искупительную силу любви. Но он рассмеялся бы мне в лицо, велел бы прекратить верить в чудеса, ведь все волшебное и ужасное, переживаемое нами, уже тысячу раз пережили влюбленные в разных уголках мира, напрасно воображая, что их-то история точно уникальна; все заканчивается всегда одинаково — обыденными спорами о том, кому выносить мусор по четным дням. Эти его слова возымели бы эффект насыпанной на рану нашего прошлого соли. Потому-то я, как обычно, промолчала. Не хотела, чтобы он стал доказывать мне, будто мы умеем лишь воспроизводить социальные модели, на которых выросли, как игрушечные человечки из набора Playmobil, и бесконечно совершать одни и те же ошибки, испытывать одни и те же надежды и разочарования, повторять одну и ту же жизнь.

Наверняка вы считаете ошибкой мою веру в целительную силу любви. Я не виню вас за это. В конце концов снаружи, в реальном мире, живете вы, я же заперта здесь в компании немногочисленных сестер. Однако, что бы ни случилось, говорю вам: до последней секунды, до рокового, поворотного момента, я буду верить в чудо. И с этим ничего не поделать, я такая, какая есть.

Но все же, как бы странно ни звучало, я должна признаться, что абсолютно не ожидала того, что случилось дальше. Через несколько месяцев