шёл золотой свет, и я мог разглядеть в ней движение, что-то внутри ворочалось, толкалось и давило на стенки изнутри. Мелкий кусочек скорлупы, размером с ноготь, откололся от края трещины, подпрыгнул на ложементе и дымясь упал в сторону.

Датчик пискнул. Пульс двести пятьдесят два. Кривая пошла вверх.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша стояла рядом, и я увидел, что она держит в руках стопку пелёнок и тюбик с гелем, прижимая их к животу. — Что мне делать?

— Пока ничего, — сказал я, не отрывая взгляда от яйца. — Жди. Когда он пробьёт скорлупу, я достану его, и ты примешь на пелёнки. Руки намажь гелем, толстым слоем, прямо сейчас. Новорождённый дракон горячий, как утюг, без геля обожжёшься.

Ксюша выдавила гель на ладони и начала растирать. Руки у неё больше не тряслись.

Из яйца донёсся звук. Тихий, скребущий, будто коготь царапал изнутри по стенке. Я замер и прислушался. Скрежет повторился, сильнее, и трещина на скорлупе дрогнула, расширяясь на полсантиметра.

Он ломал панцирь. Живой, сильный зародыш давил на стенки, и каждый толчок пускал по скорлупе новую сеть мелких разломов.

Я стоял над яйцом в перчатках по локоть, со щипцами для скорлупы, и горло у меня сжало так, что я не мог сглотнуть.

Давай, маленький. Давай.

Трещина расширялась. Скорлупа лопалась изнутри, по линиям наименьшего сопротивления, и я видел, как от главной линии разбегаются мелкие ответвления. Из каждого пробивался золотой свет, и яйцо стало похожим на фонарь с паутиной трещин по стеклу.

Щипцы в моей руке подрагивали, и я заставил пальцы успокоиться. Главное правило при драконьих родах, вбитое в память ещё из учебников, не помогать. Детёныш должен пробить панцирь сам. Каждый толчок изнутри запускает первичную циркуляцию эфира по каналам, прокачивает Ядро, формирует связь между мышцами и энергетической сетью. Если вскрыть скорлупу снаружи, циркуляция не запустится, и дракон родится с мёртвыми каналами.

Моя задача была проще и тоньше. Осколки скорлупы при разломе уходили внутрь, острыми краями к телу, и если один из них пропорет эмбриональную мембрану, детёныш наглотается жидкости и захлебнётся. Поэтому я стоял над яйцом со щипцами и ждал, когда отколется следующий кусок, чтобы перехватить его и отвести в сторону.

Датчик снова запищал. Двести шестьдесят. Двести семьдесят.

Толчок.

Яйцо качнулось в ложементе. По скорлупе пробежала глубокая трещина, от экватора до основания, и крупный кусок, размером с половину моей ладони, просел внутрь. Я успел подцепить его щипцами за край и отвести наружу. Осколок был горячий, щипцы нагрелись и я почувствовал тепло через перчатки.

Второй толчок, сильнее. Яйцо подпрыгнуло на ложементе, и от удара по стационару прокатилась короткая эфирная волна, от которой у Пуховика в вольере встала дыбом шерсть, а Искорка радостно булькнула.

Я поймал ещё два осколка, отбросил их на край вольера, и сквозь расширяющиеся пробоины увидел движение. Что-то мокрое проталкивалось изнутри, давило на стенки, и по скорлупе с тихим треском разбегались новые трещины.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша подалась вперёд с пелёнками в руках. — Ему надо помочь?

— Нет. Он сам.

Эфирограф взвыл. Пульс на экране планшета скакнул за триста, кривая ушла вертикально вверх. Экран мигнул белым.

Скорлупа лопнула.

Она раскололась надвое с тяжёлым хрустом, и половинки разъехались в стороны по ложементу. Из разлома вырвался столб ослепительного света и ударил в потолок стационара.

Я зажмурился, отвернул лицо, закрывая глаза предплечьем. За моей спиной Ксюша вскрикнула, Саня выругался сквозь зубы. Эфирная волна прокатилась по помещению, качнула стеллаж с препаратами, опрокинула стакан с водой на стойке, и я почувствовал, как тяжелая, теплая волна прошла сквозь меня, толкнула в грудь и ушла дальше, к стенам.

В вольере леопардёнка треснула искра, Олеся прижала ладонь к решётке плотнее, и разряд погас, не успев разгореться.

Свет померк. Зарево опало, втянулось обратно, и в стационаре осталось только обычное тёплое свечение ламп.

Я убрал предплечье от лица и открыл глаза.

В центре вольера, среди разъехавшихся половинок скорлупы и лужицы мутной эмбриональной жидкости, сидело существо, которое я видел мёртвым в другой жизни.

Маленький. Мокрый. Размером с крупную кошку. Крылья были прижаты к бокам, слипшиеся от слизи, и сквозь тонкую перепонку просвечивали алые прожилки сосудов. Гребень на спине, пока мягкий, тянулся от затылка до основания хвоста и пульсировал тусклым золотым светом в такт дыханию. Длинный тонкий хвост обвивал задние лапки, а передние, неуклюжие, с растопыренными когтистыми пальцами, упирались в дно ложемента, удерживая тело в вертикальном положении.

Четыре лапы, два крыла, гребень, хвост. Всё на месте. Все конечности целы, симметричны, без видимых дефектов. Профессиональный осмотр проводился автоматически, пока остальная часть меня стояла и смотрела на это существо, и в горле ворочался тугой горячий ком.

Вэллор.

Дракон, который в моей прошлой жизни летал над аренами, ломал рекорды и сводил с ума трибуны. Тот самый, чьё Ядро погасло у меня в руках, когда ему вкололи тройную дозу стимуляторов перед финалом Абсолютной Лиги. Его предсмертная магия швырнула Артура Горая и меня на сорок лет назад.

Он сидел в луже слизи и дышал.

В стационаре было тихо. Я слышал собственное дыхание, мерное бульканье Искорки и ничего больше. Саня стоял у стены с круглыми глазами. Ксюша прижимала пелёнки к груди и смотрела на детёныша. Олеся у вольера леопардёнка не шевелилась, только рука на решётке чуть подрагивала. Феликс на жёрдочке молчал, и это молчание было красноречивее любого лозунга.

Детёныш мотнул головой. Влажная мордочка мотнулась из стороны в сторону, стряхивая плёнку слизи, и из-под полупрозрачных век проступили глаза. Янтарные, с вертикальными чёрными зрачками, которые расширились, впуская свет, и медленно сфокусировались.

Он посмотрел на меня.

Из маленькой пасти вырвался звук. Тихий, булькающий, похожий одновременно на рык и на икоту. Детёныш попытался переступить передними лапами, поскользнулся на мокром ложементе, ткнулся мордой в край скорлупы и сердито пискнул.

— Ксюша, — сказал я, и голос мой звучал хрипло, я откашлялся. — Пелёнки. Подай. Сам переложу.

Ксюша шагнула вперёд и протянула мне стопку. Руки у неё были скользкие от геля.

Я взял пелёнку, развернул, и осторожно, обеими ладонями в перчатках, подвёл её под тело детёныша. Чешуя обожгла ткань. Я почувствовал жар даже через термостойкий латекс, и пальцы непроизвольно дёрнулись, но я удержал руки на месте. Приподнял его, вытащил из вольера и опустил на вторую пелёнку, расстеленную рядом.

Мокрый сердитый детёныш лежал на белой ткани. Чешуя подсыхала на воздухе и набирала цвет, наливаясь ярким золотым отливом. Маленькие крылья дрогнули, попробовали раскрыться и тут же сложились обратно, липкие перепонки разойтись ещё не