это у кого кухня лучше. Оба были признанными гурманами. Поначалу первенство удерживал Сергей Львович, но растущая семья требовала экономии средств, и жертвой этой экономии пали кухонные изыски. Василий же Львович, сбросив брачные оковы, наоборот, развернулся вовсю. Этому способствовали и многочисленные собранные во время путешествия рецепты, и дружба со знатоком тонкой кухни отцом Артемием, и восприимчивость повара Васьки-Блеза.

Гости расселись за столом. Василий Львович хлопнул в ладоши и крикнул:

— Блез, подавай!

Чтобы повар прислуживал за столом, было изобретением Василия Львовича. В некотором роде это вызывалось необходимостью. Кое-кто из гостей шарахался, услыхав неизвестные названия блюд, и Ваське-Блезу вменялось в обязанность разъяснять способ их приготовления.

Открылась дверь, и возникший на пороге повар возгласил:

— Консоме!

Тут же лакеи внесли супник, из которого Блез принялся разливать по чашкам.

— Я не буду, — вдруг сказал Дмитриев. — Я привык обед начинать с другого.

— Нынче в Париже все с consomme начинают, — подскочил на стуле Василий Львович. — Блез, сообщи рецепт!

— Варится на телятине и поросятине, мозговых костях, костях птицы, добавляется два фунта нежирной ветчины. Также — перец, лавр, гвоздика, имбирь.

— Это просто крепкий бульон! — лучезарно улыбаясь, добавил Василий Львович.

— Не слепой, вижу, что бульон, а не настой ромашки, но все равно пить не буду, — ответил Дмитриев.

— Блез, давай следующий суп! — не растерялся Василий Львович.

Лакеи внесли другой супник, и повар произнес:

— Потофе!

— Давай, давай рецепт! — поторопил его Василий Львович.

— Варят из говядины в горшке пять часов. Добавляют, начиная с третьего часа, морковь, репу, порей, сельдерей, картофель. Также пряности — перец, лавр, тмин, гвоздику, чеснок.

— И это не буду! — строптиво сказал Дмитриев.

— Пулярду давай! — в панике произнося название блюда на русский манер, закричал повару Василий Львович и, пока лакеи ходили на кухню, принялся пояснять: — Poularde chipolata — жареная пулярка с гарниром из сосисок, грибов, лука и жареных каштанов; поедается с соусом, приготовленным на мадере.

— А щей у тебя нет? — спросил Дмитриев. И каши гречневой хорошо бы.

— Без каштанов! — уточнил Тургенев.

— Нет, — понурил голову Василий Львович. — Но в Париже не знают щей и не едят кашу!

В этот момент Васька-Блез прокричал над головами гостей:

— Пулярда шаполатан!

— Ладно, давай сюда эту пулярду! — сказал Дмитриев с отвращением и разом переменил тон: — И консоме давай, и потофе!

Василий Львович, на глазах которого уже наворачивались слезы обиды, посветлел лицом.

— Так, выходит, вы шутили, Иван Иванович? — спросил он, не вполне уверенный в своей догадке.

— Шутил, — ответил Дмитриев. — Но о блюде таком, консоме, слышу впервые.

Сергей Львович глянул, как первый баснописец раздвигает в улыбке рябые щеки, и вспомнил годичной давности историю с сыном Сашкой. Дмитриев ухаживал за сестрой Анной Львовной и заехал к ним запросто, на чай. Со двора явился перемазанный грязью кучерявый Сашка. Дмитриев посмотрел на него и изрек: «Посмотрите, ведь это настоящий арапчик». — «По крайней мере, отличусь тем и не буду рябчик», — ответило в рифму несмышленое дитя. Дмитриев смутился и вскоре уехал, а после и вовсе перестал заезжать, так и не сделав Анне Львовне ожидавшегося предложения.

Гости тем временем целиком отдались еде. Довольно быстро были уничтожены и консоме, и потофе, и пулярда шаполатан, и явившиеся за ними карданы муаель — артишоки с костным мозгом, и филей де беф брезе — говяжье филе, тушенное с петрушкой, луком, каперсами и анчоусами. Все это обильно запивалось шампанским и бургонским.

Василий Львович размяк, настроение его улучшилось. Самое время было явить припасенную басню, и он поднял руку, привлекая всеобщее внимание. Впрочем, начинать самому было неудобно, поэтому он сказал:

— А не попросить ли нам Ивана Ивановича что-нибудь прочитать?

— Я нынче не готов, новенького нет ничего, — как будто подслушав его мысли, ответил Дмитриев. — А вот вам, Василий Львович, и карты в руки. Вы как-никак именинник сегодня.

Впервые за вечер, хотя и намеком, было сказано о положении Василия Львовича. Но намек этот содержал надежду, что Василий Львова не сник и муза его по-прежнему говорлива.

— Что ж! — Василий Львович тряхнул завитыми волосами и встал. — Я прочитаю. Напоследок... — он сделал паузу, дав понять значимость произнесенного слова, — мне пришла фантазия немного посоперничать с вами, Иван Иванович.

— Любопытно, — молвил Алексей Михайлович.

— «Японец». Басня! — объявил Василий Львович и с некоторым подвыванием, согласно усвоенным урокам Тальма, приступил к чтению:

Один Японец молодой

Был глух и слеп, к тому ж немой...

Алексей Михайлович прыснул.

Василий Львович остановился и спросил в недоумении:

— Что, мой друг?

Но тот только махнул рукой.

Василий Львович начал снова:

Один Японец молодой

Выл глух и слеп, к тому ж немой,

Но участью своей доволен:

Имел все нужное, покоен был и волен.

«Благодарю богов. — нередко мыслил он, —

Что я в Японии живу благословенной!

Японцы так добры, чтут правду и закон.

И я, всех чувств почти лишенный.

Еще блаженствую и ими не забыт:

Одет, обут и сыт»...

Далее, однако, явился «какой-то славный врач, в Японии известный», напоил японца «чудесным бальзамом», и тот обрел зрение, слух и способность говорить. Сообщив об этом, Василий Львович обвел присутствующих взглядом и, возвысив голос, спросил:

 Но что ж Японец наш узнал?

Потом сделал длинную-предлинную паузу и продолжил печально, едва ли не шепотом:

Товарищи его не стоили похвал:

Друг друга грабили они бесчеловечно;

          Везде бессильный был попран;

             В судах коварство обитало,

                         На торжищах обман,

         И, словом, зло торжествовало.

Василии Львович воздел руки к потолку и неожиданно возопил:

«О ужас, — юноша вскричал

С прискорбием души, с сердечными слезами,—

Таких ли гнусных дел от вас я ожидал?

Что сделалось, японцы, с вами?

Куда ни оглянусь — в стране несчастной сей

Или безумец, иль злодей!»

На последнем слове голос Василия Львовича сорвался, — впрочем,