смотрелся вертлявым толстячком сатиром, и не спасало даже то, что, как и в холостые времена, он был причесан и одет по последней парижской моде. Дошло до того, что, впервые надев чулки a jour{18}, только-только завоевавшие Париж, но еще не дошедшие до Москвы, он подвергся насмешкам своих молодых подражателей, и, если бы не его добродушие, дело могло дойти до дуэли. В прежние времена такое невозможно было подставить.

Довольно долго Василий Львович терпел и изредка из чувства протеста, когда бдительность жены ослабевала, осуществлял под прикрытием брата вылазки к девкам. Но положение Сергея Львовича было ничуть не лучше и даже, пожалуй, вовсе никудышное. Мало того что он тоже женился и жена его Надежда Осиповна, называемая в обществе не иначе как la belle creole{19}, отличалась не меньшей суровостью, нежели Капитолина Михайловна, - Сергей Львович к тому же успел обремениться тремя детьми, и чувствовалось, что это не предел. Прикрытие из братца получалось немощное и сколько-нибудь сносно действовало, лишь когда la belle creole уезжала в деревню.

В главном семейная жизнь братьев походила одна на другую как две капли воды: оба взяли в жены красавиц и оба ощущали себя жертвами. Разница состояла в том, что в Василии Львовиче понемногу зрел бунт, а слабохарактерный Сергей Львович быстро смирился со своей печальной участью, девок посещал не из протеста, а ради развлечения и ничуть не помышлял о том, чтобы сбросить цепи рабства.

Спасение, однако, пришло к Василию Львовичу оттуда, откуда он и помыслить не мог. Жена таки выследила, подстерегла его, когда он развлекался с «замечательной Грушкой», сама подала на развод и незамедлительно съехала на отдельную квартиру. Тут же доброхоты донесли до него, что Капитолина Михайловна давно наставляет ему рога и воспользовалась Грушкой как поводом получить полную свободу. Поначалу в Василии Львовиче взыграло ретивое: он вознамерился вернуть изменщицу и как следует проучить, но, поразмыслив, махнул на все рукой и засобирался в Париж.

Сборы оказались долгими, и понемногу путешествие Василия Львовича, еще не состоявшись, обросло легендами. Вновь о нем заговорили в обществе, в два месяца он опять стал «тем самым Пушкиным» — на этот раз «тем самым Пушкиным, который едет в Париж». Ходил слух, будто он собирается встретиться с самим Бонапарте и изложить тому свои взгляды на мировое устройство. Когда этот слух дошел до Василия Львовича, он весьма изумился, однако через два-три дня сам стал намекать на возможность такой беседы. Это было тем более удивительно, что мировым устройством Василий Львович никогда не интересовался. Основными целями поездки — кроме встречи с Бонапарте, разумеется, — он провозглашал изучение французских нравов, уроки декламации, которые собирался брать у знаменитого трагического актера Тальма, и розыск редких книг для пополнения собственной библиотеки. Библиотека у Василия Львовича, надо заметить, и без того была знатная, состоящая из книг на многих языках, пять из которых — французский, русский, немецкий, английский и итальянский — были ему в равной степени близки. Образование братья Пушкины, стараниями родителя своего Льва Александровича, получили великолепное.

Накануне отъезда Василий Львович устроил дружескую пирушку, на которой всех развеселил Дмитриев. Когда застолье было в разгаре, он сообщил, что ему неведомыми путями доставлен из будущего «Журнал путешествия Василия Львовича», и под общий смех зачитал:

Друзья, сестрицы, я в Париже,

Я начал жить, а не дышать;

Садитесь все вокруг поближе

Мой маленький журнал читать...

Я был в Музее, в Пантеоне

У Бонапарте на поклоне,

Стоял близехонько к нему,

Не веря счастью своему...

Василий Львович, верный своей незлобивости, хохотал вместе со всеми. Отныне, казалось, жизнь его будет безоблачна.

Париж ему понравился невероятно; и хотя Бонапарте от встречи уклонился, в остальном программу удалось осуществить сполна. При всех заграничных заботах Василий Львович не забывал слать пространные письма-статьи Карамзину, а тот публиковал их в своем «Вестнике Европы» в разделе «Политика». В особенности Василию Львовичу приглянулись парижанки, и потому в его «политических» письмах то и дело мелькали фразы вроде: «Красавиц везде много, но должно признаться, что нигде нет столь любезных женщин, как во Франции».

Вернулся он посвежевшим и помолодевшем, напомаженный и с острым коком по последней парикмахерской моде, с обновленным гардеробом и гигантским багажом модных французских вещичек: его чемоданы были набиты необыкновенного покроя плащами, фраками, жилетами и панталонами, умопомрачительными шляпами, надушенными цветными платками и нелишними при его фигуре корсетами, склянками с разнообразными притираниями, веерами, лорнетами, запонками, булавками и прочими безделушками; отдельно были упакованы книги. Когда он впервые явился пред братние очи в зеленом с искрой фраке и стал, едва la belle creole вышла за дверь, со смачными подробностями рассказывать о достоинствах француженок, Сергей Львович покатился со смеху: все-таки брат был истинный селадон!{20}

За своим путешествием и многочисленными визитами по знакомым с рассказами о нем Василий Львович как то отрешился от затеянного женой бракоразводного процесса. Даже распущенный Капитолиной Михайловной слух, будто он хотел пойти по стопам князя Голицына и сделал ее ставкой в карточной игр{21}, не затронул струн его души. Жизнь казалась Василию Львовичу вполне улаженной. Еще до отъезда в дальних комнатах его квартиры поселилась отзывчивая на ласки Анна Николаевна Ворожейкина, купеческого звания. Все устройство быта теперь решалось ею помимо Василия Львовича — не то что при Капитолине Михайловне; к тому же никто не спрашивал, куда он идет и вернется ли нынче ночевать. Словом, пройдя через многие тернии, он добился того, о чем в тайне мечтает каждый мужчина. — семейною уюта в домашних стенах и холостого, ничем не омраченною состояния вне этих стен. Сергей Львович отчаянно завидовал брату.

Решение Священною Синода о разводе, разрешившее эту идиллию, прозвучало, как гром среди ясною неба. Капитолина Михайловна объявлялась непорочной, а Василий Львович кругом виноватым. Синод вменял ему в вину «прелюбодейную связь с вольноотпущенной девкой Агафреной Ивановой», то есть с «замечательной Грушкой», о которой он уж и думать забыл, предписывал принять обет безбрачия и накладывал семилетнюю церковную епитимью с шестимесячным пребыванием в монастыре. Разводу он обрадовался, над обетом безбрачия посмеялся (женить ею могли сейчас только под страхом виселицы), но вот монастырское покаяние и епитимья, означавшая вдобавок ко всем прочим неудобствам постоянный надзор специально назначенною попа, откровенно пугали.

Делать было нечего. Василий Львович принялся хлопотать и сумел отсрочить отъезд в монастырь