медлишь, — делая упор на звуке «м», с великим тщанием выговорил Бобров.

— Не получается... — пробормотал черт. — Стараюсь, а не получается. Спьяну путаю что-то.

— Тогда бежать надо!

— Надо!

И они побежали, а точнее — заковыляли в обнимку, двое несчастных, поливаемые дождем, подальше от криков и мечущихся по саду фонарей.

— Невод заводи! Гарпуны и багры готовь! — с бешеным азартом командовал позади них безумный богач.

— Улыбок тебе пара! — ответил Бобров в темноту знаменитой барковской{16} фразой-перевертнем.

— Накося выкуси! — Черт не без труда сплел пальцы в кукиш и показал все той же темноте.

Вскоре они вышли к Неве, и плески воды заглушили крики в глубине сада. Дождь прекратился. Небосвод был темен, но на востоке едва различимая светлеющая полоска давала надежду на приход утра. Вниз, к причалу, у которого танцевали на неспокойной волне привязанные лодки, вела длинная лестница: каждую ее ступеньку с обеих сторон украшали обнаженные, в человеческий рост фигуры, творения доморощенных ваятелей: справа в ряд стояли приземистые Аполлоны, слева — грудастые Афродиты, напоминающие формами деревенских кормилиц.

— Прямо вахтпарад, — оживился Бобров. — Но чего-то не хватает. Может, приодеть их, а? Ты, полагаю, кое-какую одежонку быстро добыть сможешь.

Черт исчез и возник на том же месте с ворохом одежды.

— Из личного гардероба Минея Михайловича, — сообщил он.

Некоторое время они напяливали на Аполлонов армяки из тончайшего сукна. Афродиты же остались голые.

— Давай уж тогда хотя бы им цвет натуральный придадим. Живо тащи краску, в которой измазался!

Черт вернулся в мгновение ока.

— Там чан большой, мне не поднять!

— Так ведра найди!

И пошло-поехало!

Черт мотался с ведрами туда-сюда, передавал их Боброву, тот окатывал, не особо прицеливаясь, очередную статую, получал следующие ведра. И так продолжалось, пока поэт совсем не обессилил, а кожа Афродит не приобрела бледно-розовый оттенок, что подтвердил ранний петербургский рассвет.

— Давай в лодку! — сказал Бобров, налюбовавшись на деяние своих рук.

— А как буря потопит? — спросил черт.

— Живы будем — не помрем! — рассмеялся Бобров.

— Да уж! — согласился черт.

— А помрем — пойдем в вербовщики! — продолжил Бобров.

— То-то же! — сказал черт.

Они спрыгнули в лодку, черт сел за весла, и вскоре с реки донесся натужный кашель чахоточного больного...

Из книги М.И. Пыляева  «Старый Петербург»:

Император Александр Павлович... возвращался на яхте с командою гвардейского экипажа. Проезжая по Неве мимо дачи Ганина, он увидел на берегу целую вереницу голых людей. Полагая, что эти люди вышли из находившейся здесь же бани Ганина, государь нашел эту прогулку в одежде прародителей неприличною и велел одному из бывших при нем адъютантов отправиться на берег и сделать об этом распоряжение. Но каково было удивление адъютанта, когда он, подъезжая к берегу, увидел, что хороводы голых людей были не что иное, как ряд ганинских алебастровых статуй, ни с того ни с сего выкрашенных в светло-розовый цвет.

КАЛЛИОПА

1807 г. Василий Пушкин

О витязь бодрственный на поприще искусства..

Петр Шаликов. К В. Л. ПУШКИНУ

В молодости гвардейские офицеры братья Василий Львович и Сергей Львович Пушкины славились, несмотря на свою далеко не героическую внешность, покорителями дамских сердец. Особенно усердствовал Василий Львович. которого к донжуанству обязывало звание поэта. Склонная к преувеличениям молва приукрашивала его победы, и стоило Василию Львовичу впервые появиться в каком-нибудь обществе, как дамы начинали шептаться и опускать глаза, боясь встретиться взглядом с известным соблазнителем. В конце прошедшего века он состоял членом петербургской «Галеры», клуба веселой и развратной молодежи, и о нем творили «тот самый галерник, brigand{17} Пушкин»

Отставка и переезд в Москву, как ни странно, укрепили эту скандальную славу. Вторая столица жила строже Петербурга: тех, кто смел перчить старомосковским нравам, женское воображение и впрямь превращало чуть ли не в сбежавших из под стражи галерников — но в галерников до ужаса привлекательных. Василий Львович не преминул этим воспользоваться и с разбойничьей страстью бросился в пучину удовольствий. Он и в Москве стал «тем самым brigand Пушкиным»: вовсю жуировал, пожинал наслаждения и ничуть не задумывался о смене образа жизни; причем развратничал чуть ли не напоказ и сильно огорчался, если публика не замечала очередную ею альковную победу.

Старики, хранители обычаев, встретили столь явное небрежение нравственностью в штыки, зато местная молодежь увидела достойный пример для подражания и признала Василия Львовича за предводителя. Он принял это с восторгом, ибо с годами все больше тяготел к неоперившимся юнцам, чем дал повод поэту Ивану Ивановичу Дмитриеву предположить, что в старости подружится с грудными младенцами.

Но пока Василий Львович был мужчина в самом соку, груза лет не ощущал и поведением напоминал беспечного мотылька. Увы! Именно в его беспечности таился зародыш катастрофы. На одном из балов Василий Львович познакомился с первой московской красавицей Капитолиной Михайловной Вышеславцевой, пленился ею и сам не заметил, как оказался опутан узами брака.

Вскоре выяснилось, что репутация ловеласа доставляет в женатом состоянии больше хлопот, нежели удовольствия. Капитолина Михайловна следила за ним строго, никуда не отпускала одного и тем превратила жизнь в сущий ад. Даже к брату Сергею Львовичу, который также вышел в отставку и перебрался в Москву, он ездил только в ее сопровождении. И не то чтобы Капитолина Михайловна ревновала мужа — это было бы еще полбеды и при всех издержках могло польстить самолюбию. Дело обстояло совсем скверно: деспотичная жена приняла Василия Львовича за крепостного и посчитала себя вправе требовать, чтобы он постоянно оказывал ей внимание согласно своей репутации, то есть ежедневно, ежечасно, ежеминутно обрушивал на нее обаяние дамского угодника.

Через полгода семейной жизни бедный Василий Львович скукожился, даже как будто уменьшился в росте, и московские прелестницы в некотором удивлении пытались понять, что же в нем прежде было такого, заставлявшего их воображать невесть что и орошать подушки горючими слезами. Сразу всем стало ясно, что Василий Львович тонконог, имеет порядочное брюхо и вообще почти урод, что он суетлив, слишком много и неопрятно ест на званых обедах и что остроты его, прежде почему-то вызывавшие всеобщий восторг, неприличны. Особенно все это было заметно на фоне Капитолины Михайловны, дамы безукоризненной во всех отношениях. Рядом с античной красотой жены Василий Львович