Касается моей щеки. Большой палец проводит по скуле. Там, где вчера целовал другой.

— Слышал, ты развлекаешься, — говорит тихо. Опасно тихо. — С кем-то из игорного дома Черного Феникса.

Черный Феникс. Название клуба? Клана? На его кимоно вчера был вышит феникс.

— Ревнуешь? — спрашиваю. Откуда эта дерзость? Мики бы молчала. Но я больше не только Мики.

Он смеется. Коротко. Как лает собака.

— Ревновать? Ты путаешь меня с мальчишкой, которым я был пять лет назад.

Пять лет назад. Нане было восемнадцать? А ему тридцать пять? Сорок?

— Но, — добавляет он, отходя к окну, — мне не нравится, когда мои инвестиции обесцениваются. А ты, дорогая, очень дорогая инвестиция. Которая должна принести прибыль в столице.

Инвестиция. Вещь. Товар.

— Поэтому, — он смотрит на госпожу Мори, — с сегодняшнего дня никаких визитов. Никаких клиентов. Диета, упражнения, подготовка. Через два дня вы едете в столицу. Обе.

— Обе? — госпожа Мори поднимает голову. — Но я думала...

— Ты будешь сопровождать её. Следить. Докладывать. Как раньше.

Раньше. Сколько раз они это проделывали?

— А твой любовник, — он снова смотрит на меня, — получит предупреждение. Первое и последнее. Если он умный, поймет.

Предупреждение. Что он сделает? Пошлет головорезов? Или что-то хуже?

— Помните — в столице вы представляете не себя. Вы представляете клан Огуро. Мою репутацию. Мою честь.

Идет к двери. В дверях оборачивается:

— И Нана. В столице будет Фудзивара Юкио. Помнишь его? Тот мальчик, который написал сотню стихов о твоей красоте. Теперь он советник министра. Будь с ним... добра. Он может быть полезен.

Не уходит. Поворачивается к госпоже Мори. В его движении — ленивая грация тигра.

— Почему она ходит одна? Где служанки? Охрана?

Госпожа Мори напрягается. Шрам на щеке темнеет — кровь приливает? Или отливает?

— Охрану соблазняет. Служанки не выдерживают, господин Огуро. Уходят через неделю. А потом распространяют слухи. О её... ночных визитах. О том, с кем встречается.

— И ты не можешь найти верных людей?

— Она отбилась от рук, — голос госпожи Мори становится жестче. Как лед на реке — тонкий, но режущий. — Вы слишком многое ей прощаете. Всегда прощали.

Огуро улыбается. Медленно. Как рассвет наступает — незаметно, потом вдруг светло.

— Как прощал тебе, — тихо говорит он. — Или ты забыла?

Госпожа Мори прикусывает язык. Буквально — вижу, как дергается челюсть. На губе выступает капля крови. Маленькая, как роса. Считаю секунды тишины — пять, десять, пятнадцать.

— Я найду тебе слугу, Нана, — говорит Огуро, снова глядя на меня. — Надежного человека. Который будет сопровождать тебя везде.

Шпиона. Он назначит шпиона. Но в его голосе — не угроза. Забота? Или другой вид контроля?

— Какую комнату прикажете подготовить? — спрашивает госпожа Мори. В голосе — надежда. Если он останется здесь, она сможет... что? Вернуть? Соблазнить? Убить?

— Я остановлюсь в гостинице "Золотой карп". Как обычно.

Обычно. Значит, бывал здесь часто. Но не остается в доме. Почему?

Идет к двери. Медленно. Считаю шаги — семь. На восьмом оборачивается. Смотрит на меня. Долго.

— Две ночи, Нана. Потом столица. Веди себя соответственно.

Уходит. Дверь закрывается с тихим щелчком.

Госпожа Мори стоит неподвижно. Считаю ее вдохи — десять, одиннадцать, двенадцать. На тринадцатом она поворачивается ко мне. Лицо искажено яростью.

— Он ушел из-за тебя! — шипит она. — Раньше оставался. Всегда оставался. Пока ты не начала ползать к нему, как кошка в течке!

Нана приходила к нему? Ночью? Тайно?

— Мы были... — она запинается. Не может подобрать слово? — Мы были всем друг для друга. До тебя.

Выходит. Хлопает дверью. Маски на стенах дрожат. Одна падает — женщина-демон. Разбивается. Считаю осколки — семь крупных, множество мелких.

Иду в комнату Наны. В свою комнату. Где граница?

Открываю шкаф. Кимоно висят как призраки прошлого. Каждое — история, которую не знаю. Синее с журавлями — кто дарил? Красное с пионами — для кого надевала?

Беру флакон духов. Нюхаю. Жасмин и что-то горькое. Миндаль? Яд пахнет миндалем, говорила госпожа Мурасаки. Следующий флакон — роза и мускус. Тяжелый, душный. Для особых ночей? Третий — свежий, морской. Но мы далеко от моря. Ностальгия?

В ящике — письма. Перевязаны лентой. Красной. Не развязываю — страшно. Что там? Признания в любви? Угрозы? Стихи того мальчика, который теперь советник?

Под письмами — веер. Черный, с золотой росписью. Дракон и феникс сплетаются. Или борются? На ребрах веера — царапины. Считаю — восемнадцать. Кто-то считал дни? Недели? Любовников?

В другом ящике — украшения. Жемчуг, нефрит, золото. Богатство, которое могло бы купить свободу. Но Нана не купила. Почему? Любила свою клетку? Или любила тюремщика?

Сажусь на пол. Вокруг — вещи Наны. Красивые, дорогие, бессмысленные для меня.

Кого любила Нана?

Огуро — властного, холодного, который смотрит на нее как на инвестицию?

Мужчину из игорного дома — страстного, опасного, целующего как в последний раз?

Или всех сразу? Может, Нана коллекционировала мужчин, как эти флаконы духов — каждый для своего настроения?

Но она знала, что делает. Водила любовника по нижним кварталам специально. Знала, что слухи дойдут. Знала, что Огуро приедет.

Расчет? Или отчаяние?

В зеркале туалетного столика — мое отражение. Или Наны? Где граница? Черты лица те же, что были у Мики. Но выражение другое.

В борделе была девочка, которая так вжилась в роль невинной девственницы, что забыла свое настоящее имя. Госпожа Мурасаки смеялась — дешевле держать одну сумасшедшую, чем каждый раз покупать новую девственницу.

Я вживаюсь в роль Наны? Или Нана прорастает во мне, как семя в земле?

Беру красную помаду. Крашу губы. Медленно, как учила О-Цуру. В зеркале — Нана Рэй. Первая таю города. Любовница опасных мужчин. Хранительница тайн.

Но в глазах — страх Мики.

Сколько еще дней до разоблачения?

Встаю. Надо готовиться к столице. Учить танцы. Повторять песни. Становиться той, кем никогда не была.

Но Огуро приехал. Значит, план Наны сработал.

Какой план?

И главное — чем он закончится?

В углу комнаты — тень. Или показалось? Оборачиваюсь — никого.

* * *

Танцую. "Опадающие лепестки" — руки трепещут, падают. Госпожа Танака считает вслух: "Пять-шесть-семь-восемь". На "девять" замолкает.

В дверях — Огуро.

Как давно стоит? Минуту? Час? В его неподвижности что-то пугающее. Как хищник перед прыжком — полная концентрация.

Кивает госпоже Танака. Едва заметно — подбородок опускается на сантиметр. Но она понимает. Испаряется. Не уходит — именно испаряется. Была — и нет. Только запах пудры.

Остаемся одни.

Тишина. Считаю удары сердца — пятнадцать, двадцать. На двадцать пятом он двигается.

— Не останавливайся, — говорит. — Продолжай танец.

Продолжаю. Но