Он сделал паузу, вглядываясь в мое лицо.

— А Марту, бабку свою-то, хоть помнишь?

Я медленно, стараясь изобразить пустоту и растерянность, покачала головой. Сыграть потерявшую память девушку было проще простого: нужно было просто не играть вовсе, а позволить своему настоящему ужасу и непониманию отразиться на лице.

Элайджа покачал головой, но не стал больше расспрашивать. Он просто крепче прижал меня к себе и зашагал дальше. Факел он оставил на берегу, и теперь мы двигались в кромешной тьме, которую лишь чуть разбавляла бледная луна, прячущаяся за рваными облаками.

Деревня спала. Ни одного огонька, ни одного звука. Только где-то вдалеке прокричал филин, и от этого жуткого звука по коже побежали мурашки. Вскоре он свернул с ухабистой дороги на едва заметную тропинку и остановился перед темным силуэтом, едва черневшимся на фоне чуть более светлого неба.

— Пришли, Аннушка, — тихо сказал он, толкая низкую, скрипящую дверь.

Нас окутало густое, почти осязаемое марево запахов. Пахло дымом, влажной землей, кислой немытой одеждой, чем-то тухловатым и прелым. Мой нос, привыкший к запаху стерильности, защекотало. Рефлекторно я попыталась задержать дыхание. В глубине единственной комнаты тускло тлело полено в очаге, отбрасывая прыгающие, скупые тени.

— Марта! — крикнул Элайджа, входя внутрь, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. — Гляди-ка, я твою Аннушку нашел! Живая!

В кресле у огня пошевелилась темная фигура. Старуха. На шум она не отреагировала. Элайджа подошел ближе и дотронулся до ее плеча. Она вздрогнула и открыла глаза, бессмысленно уставившись в пространство.

— Аннушка! — прохрипела она, и в ее голосе прорвалось такое неподдельное, животное облегчение, что у меня невольно сжалось сердце. Она протянула костлявые, дрожащие руки. — Дитятко мое! Я уж думала…

Элайджа наклонился к ее уху и закричал:

— У реки была!

Общение, как я поняла, сводилось к крикам и тактильным сигналам. Марта была не просто старой. Она была глухой. Глухой настолько, что не слышала даже крика.

Элайджа, кивнув мне на прощание, удалился, оставив меня наедине с этой старухой и этим… домом, который сейчас был всего лишь черной ямой, наполненной угрожающими запахами.

Я медленно, на ощупь, сделала несколько шагов. Нога скользнула по чему-то влажному и упругому. Пол был земляным. В нос ударила новая волна: теперь с примесью плесени и чего-то отчетливо гнилостного. Мой профессиональный, привыкший к безупречной чистоте мозг, уже рисовал картину, не видя деталей.

Вердикт, поставленный в темноте: антисанитария, угрожающая жизни. Открытый очаг, земляной пол, старая еда, паразиты. Все это я чувствовала кожей и нюхала, и этого было достаточно.

Ко мне снова подполз призрак Анны: не как личность, а как мышечная память. Тело само потянулось в темноту, в тот угол, откуда особенно сильно пахло соломой и плесенью, желая свернуться калачиком и замереть. Привычка к покорности, к тому, чтобы занимать как можно меньше места и не привлекать внимания.

Я выпрямила спину, заставив хрустнуть позвонки. Нет.

«Отныне нас две. Ты – Анна, которая родилась и выживала здесь. А я – Мария, которая пришла, чтобы жить. Мы не можем друг без друга. А значит, отныне мы – Анна-Мария».

Мысль была четкой и твердой, как скальпель в руке. Это было решение. Не отказ от себя, а принятие нового себя. Целиком.

Сейчас, в этой кромешной тьме, ничего нельзя было сделать. Ни осмотреть старуху, которая снова затихла в своем кресле, ни начать уборку. Нужно было просто дожить до утра. Не умереть от холода и не задохнуться.

Я осторожно подошла к тлеющему очагу и опустилась на корточки, протягивая к слабому теплу онемевшие пальцы. Завтра. Завтра все начнется.

Сначала – свет. Потом – вода и кипяток. Потом – война с грязью. И только потом, когда можно будет что-то разглядеть, – осмотр пациентки. Я была почти на сто процентов уверена, что ее глухота не нервная, а банально-механическая, следствие той самой жизни, которой здесь дышали. Серные пробки. Инородные тела. Что угодно, с чем я, как лор, могла бы справиться даже здесь.

Глава 3

Меня разбудил зуд. Навязчивый, ползущий, заставляющий ворочаться на жестком тюфяке. Я провела рукой по предплечью и ощутила под пальцами знакомые врачу выпуклые дорожки – папулы.

— Блохи.

Вчерашний ночной вердикт «антисанитария» с утра получил красноречивое подтверждение.

Я лежала, не открывая глаз, пытаясь продлить секунды неведения. Но реальность врывалась всеми чувствами: запах старой соломы, влажной земли и дыма; колючесть дерюги под щекой; пронзительный холод, заставляющий ежиться.

Сквозь сомкнутые веки пробивался свет. Я открыла глаза. Лучи солнца, слабые и косые, продирались сквозь мутные, волнистые стекла, выхватывая из полумрака сокрушительные детали.

Стены, сложенные из почерневших бревен, местами были замазаны чем-то темным, и в этих щелях явно копошилась жизнь. Земляной пол, покрытый слежавшейся, грязной соломой. Паутина, свисавшая с потолочных балок, словно траурный креп. В углу зияла яма очага, наполненная серой золой. Дым выходил прямо через дыру в крыше: никакой трубы, никакой печи в помине. Он веками въедался в стены, в одежду, в волосы, пропитывая все едким, удушающим духом.

— Господи, в какой же век я попала? Если бы здесь уже умели складывать нормальные печи...

Я мысленно представила русскую печку: ту самую, теплую, с лежанкой, которая была бы спасением в такую сырость. Но здесь даже намека на нее не было. Один примитивный очаг, который чадил больше, чем грел, и отравлял воздух, которым они дышали.

— Ничего, — я с трудом поднялась. Кости ныли, мышцы отзывались тупой болью на вчерашнее испытание, но внутри уже шевелился знакомый азарт. — Ничего, я что-нибудь придумаю. Нужно как-то улучшить тягу, может, соорудить подобие дымосборника... Хотя бы чтобы не угореть во сне.

Мысль о том, чтобы провести здесь зиму с одним таким «дымящимся отверстием», была пугающей. Но с другой стороны... этот очаг, при всей его примитивности, был источником тепла и жизни. Без него в этой промозглой лачуге было бы не выжить.

— Значит, пока придется мириться. Но ненадолго.

Бабки Марты не было. Ее отсутствие было почти благословением: я могла осмотреться без лишних глаз

— Ну что ж, Анна-Мария, приступим к анамнезу.

Голос прозвучал увереннее, чем я ожидала. Первым делом – гигиена. Хотя бы видимость. Я подошла к сундуку. Открыв его, уткнулась носом в грубый лен, пахнущий не стиральным порошком, а полевыми травами и дымом.

— Хотя бы пахнет не плесенью.

Я выбрала наименее потрепанную рубаху и темно-синее платье. С наслаждением