задача — принять входящее письмо, переслать мне и не отвечать ничего лишнего.

— Что значит «лишнего»?

— Вежливость, светские замечания, предположения о погоде в Берлине.

Я смотрю на него.

— Вы серьёзно?

— Всегда.

Я смотрю в список.

— Пункт одиннадцать, — говорю я. — «Найти синюю папку».

— Да.

— Это... всё задание?

— Да.

— Где её искать?

— Если бы я знал — нашёл бы сам.

Я кладу листок на стол. Северов смотрит на меня. Я смотрю на Северова. За окном — Москва, серая и бесконечная, с редкими пятнами майской зелени.

— Максим Андреевич, — говорю я спокойно, — я бухгалтер. У меня высшее образование, восемь лет стажа и диплом о переквалификации в налоговом праве. Я умею искать папки. Но мне нужно понимать хотя бы примерно — это физическая папка или цифровая? Синяя буквально или это кодовое название? И когда она последний раз видела этот стол?

Пауза.

Что-то в его лице — совсем чуть-чуть, почти незаметно — меняется. Не улыбка. Просто какое-то едва уловимое смещение в районе глаз.

— Физическая, — говорит он. — Синяя буквально. Примерно три недели назад.

— Хорошо, — говорю я.

— И Климова.

— Да?

— Пятно не отмывается холодной водой. Только горячей с мылом. И сразу.

Я смотрю на него. Он уже снова смотрит в экран.

Я встаю и иду искать синюю папку.

Папку я нахожу в час дня — в переговорной на двадцать первом этаже, под стопкой каких-то распечаток. Она действительно синяя. Внутри — контракт трёхлетней давности с чьей-то рукописной пометкой на полях: «не отдавать».

Я несу её Северову.

Он смотрит на папку, открывает, листает. Потом закрывает и кладёт в ящик стола.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Там была пометка — «не отдавать». Я на всякий случай сфотографировала.

Он поднимает взгляд.

— Зачем?

— На случай если понадобится доказательство, что я её нашла, а не украла.

Долгая пауза.

— Вы часто ожидаете худшего?

— С некоторых пор — да, — говорю я.

Он смотрит на меня ещё секунду. Потом возвращается к экрану.

— Оставьте фотографию себе, — говорит он. — На сервер не заливайте.

— Хорошо.

Я иду к двери.

— Климова.

Я оборачиваюсь.

— Блузку на завтра — тёмную.

Я смотрю на него. Он уже не смотрит на меня.

Я выхожу и закрываю за собой дверь.

В лифте я стою и думаю о том, что следующий месяц будет очень интересным. В том смысле, в каком «интересно» обычно предшествует «ужасно».

Хотя кто знает.

Лифт едет вниз. За стеклом — Москва. Где-то на двадцать втором этаже человек без эмоций читает что-то важное и ни о чём не думает — или делает вид.

Я почему-то не уверена, что это одно и то же.

Глава 2. Правила, кофе и один неловкий момент

На следующее утро я надеваю тёмную блузку.

Не потому что он сказал. Просто она и так была следующей нао очереди — я раскладываю одежду на неделю вперёд, это называется «организованность», а не «я слушаюсь незнакомых мужчин с парковки».

Просто совпадение.

Я повторяю это себе в лифте. И в коридоре. И когда открываю дверь на двадцать второй.

Северов уже за столом — хотя времени восемь ноль две, и я, честно говоря, пришла раньше нарочно, чтобы не повторить вчерашнее «вы стоите на моём месте» в каком-нибудь новом контексте.

Он смотрит на меня. Потом на блузку. Ничего не говорит.

Я сажусь за стол ассистента — он стоит у стены, за стеклянной перегородкой, откуда виден весь кабинет и краешек Москвы в окне.

— Доброе утро, — говорю я.

— Утро, — отвечает он.

Не «доброе». Просто «утро». Как будто эпитет не прошёл внутреннюю проверку.

Я открываю ноутбук. На столе лежит новый листок. Снова список. Я беру его и читаю.

Пункт первый: «Кофе. Американо. Без сахара. Третий этаж, кофейня у лестницы, не автомат».

Я смотрю на этот пункт. Потом на Северова.

— Максим Андреевич.

— Да.

— Я бухгалтер.

— Я помню.

— Бухгалтеры не носят кофе.

Пауза. Он поднимает взгляд от бумаг.

— Мой предыдущий ассистент носил.

— Ваш предыдущий ассистент ушёл посреди рабочего дня не попрощавшись.

Что-то снова едва заметно смещается в его лице. Он смотрит на меня секунду — именно так, как смотрят на задачу, которую неожиданно пришлось пересчитать.

— Хорошо, — говорит он. — Тогда согласуйте встречу с Мироновым на четверг. Почта открыта, доступ я дал.

— Хорошо.

— И если будете идти мимо кофейни — возьмите американо. Без сахара.

Я смотрю на него.

— Я не буду идти мимо кофейни.

— Тогда не нужно.

Он возвращается к бумагам. Я смотрю в спину этого разговора и пытаюсь понять, кто только что победил.

Непонятно. Кажется, никто. Или оба.

К одиннадцати часам я понимаю несколько вещей.

Первое: Северов работает в абсолютной тишине. Не ставит музыку, не включает фон, не разговаривает сам с собой. Просто тишина — плотная, рабочая, немного давящая.

Второе: он отвечает на письма быстро и коротко. Я вижу его переписку — мне дали доступ к входящим. Люди пишут ему по три абзаца, он отвечает одним предложением. Иногда одним словом. Один раз — просто «нет».

Третье: он не пьёт кофе до одиннадцати. Ровно в одиннадцать встаёт, идёт к маленькой кофемашине у окна и делает себе американо сам. Стоит, смотрит на Москву, пьёт. Минуты три. Потом возвращается.

Это единственный момент за утро, когда он выглядит как живой человек, а не как очень убедительная его имитация.

В одиннадцать четыре он возвращается к столу и говорит, не поднимая глаз:

— Миронов ответил?

— Да. Говорит, что в четверг не может, предлагает пятницу утром или следующий вторник.

— Пятница.

— Во сколько?

— Десять.

Я пишу Миронову. Миронов отвечает через минуту — словно только и ждал — что в десять не может, но может в десять тридцать.

Я смотрю на экран.

— Максим Андреевич, Миронов говорит, что десять не может. Десять тридцать.

— Десять, — повторяет Северов.

Я смотрю на него.

— Он сказал десять тридцать.

— Я слышал. Напишите: десять.

Я открываю рот. Закрываю. Смотрю в экран, потом на Северова, потом снова в экран.

Пишу Миронову: «Максим Андреевич предлагает десять».

Миронов молчит две минуты. Потом: «Хорошо, десять».