иногда важно, чтобы кто-то сказал вслух, — говорю я. — Что это было. Не важно, что потом.

Он молчит. Долго молчит — так долго, что я уже думаю, что сделала что-то не то, и нужно просто уйти.

— Климова.

— Да.

— Завтра в десять у меня встреча с Берлином. Онлайн. Мне нужен переводчик — на случай технических терминов. Вы останетесь?

Я смотрю на него.

— У меня нет немецкого.

— Встреча на английском.

— Я... справлюсь, думаю.

— Хорошо.

Я стою у двери. Он смотрит в стол. Мы оба делаем вид, что предыдущие две минуты не случились — и оба знаем, что случились.

— До завтра, — говорю я.

— До завтра.

Я ухожу.

В лифте нажимаю кнопку и смотрю на своё отражение в металлической двери — размытое, нечёткое, как карандашный набросок.

Я сказала ему, что на фотографии он счастливый.

Я не планировала этого говорить.

Я вообще не планировала ничего из того, что происходит на этом этаже последние полторы недели.

Лифт едет вниз, и я думаю о том, что «не планировала» — это, наверное, и есть начало всего, что потом идёт не по плану.

Дома я звоню маме.

Мама живёт в Подольске, преподаёт математику в школе, и у неё есть особенный дар — слышать в голосе дочери то, что дочь не говорит.

— Верочка, ты как?

— Хорошо, мам. Работаю много.

— На новом месте?

— Временно. Я рассказывала.

— Рассказывала. — Пауза. — Как там начальник?

— Нормально.

— «Нормально» — это как?

— Это нормально, мама.

Пауза.

— Вера, — говорит мама. — Ты когда последний раз звонила мне просто так, без повода, в среду вечером?

Я думаю.

— Не помню.

— Вот именно, — говорит мама. — Ешь нормально?

— Да.

— Спишь?

— Сплю.

— Хорошо. Верочка.

— Что.

— Игорь — он был неправильным человеком для тебя. Это не значит, что все остальные тоже.

Я молчу.

— Мама, я просто позвонила.

— Я знаю, — говорит мама. — Я рада. Звони чаще.

Мы говорим ещё немного — про её учеников, про соседку Галину Петровну, которая завела кота и теперь не знает что с ним делать, про то, что в эти выходные обещают хорошую погоду.

Потом прощаемся.

Я сижу на кухне, держу чашку с остывшим чаем и думаю о маме. О том, что она преподаёт математику и думает формулами — и при этом понимает про людей больше, чем большинство людей понимают про математику.

«Игорь был неправильным. Это не значит, что все остальные».

Все остальные.

Я встаю. Мою чашку. Иду спать.

И почти засыпая думаю — там, в шкафу на двадцать втором, лежит фотография. Конверт, заправленный, незаклеенный. Не выброшенный.

Человек, который не принял окончательного решения.

Или человек, которому нужно было просто чуть больше времени.

Или — и это я думаю совсем тихо, почти без слов — человек, который ждал, сам не зная чего.

Я закрываю глаза.

Завтра — встреча с Берлином. Английский. Технические термины.

Это просто работа.

Хорошая, понятная работа.

Я почти верю.

Глава 7. Берлин, плечо к плечу и точка невозврата

Встреча с Берлином начинается в десять ноль две.

Немцы опаздывают на две минуты — что для немцев, насколько я понимаю, равносильно катастрофе. Они появляются на экране с видом людей, которые опоздали на две минуты и не простят себе этого до конца квартала: трое, в одинаково строгих рубашках, с одинаково серьёзными лицами.

Северов сидит во главе стола. Я — рядом, чуть сбоку, с блокнотом и ноутбуком. Мы заранее договорились: я пишу термины, которые он может захотеть уточнить, он кивает если нужен перевод, я перевожу. Просто. Рабочая схема.

— Herr Северов, — начинает старший из троих — высокий, с аккуратной сединой, Клаус Вайс по имени в карточке встречи. — Guten Morgen (доброе утро).

— Good morning (доброе утро), — говорит Северов. — Gentlemen, shall we proceed in English for the clarity of the record? (господа, предлагаю продолжить на английском для ясности протокола)

Немцы переглядываются. Кивают.

Я выдыхаю тихо.

Первые двадцать минут идут ровно.

Северов говорит по-английски так же, как по-русски — чётко, без лишних слов, с паузами в нужных местах. Немцы отвечают обстоятельно, с цифрами, с ссылками на документы. Я записываю термины, которые могут потребоваться, слежу за экраном и параллельно — краем внимания — за тем, как он работает.

Это интересно — наблюдать за человеком в его стихии. Не в бытовом офисном пространстве, не у кофемашины, не в лифте. В точке, где он абсолютно уверен. Где каждое слово взвешено и поставлено именно туда, куда нужно.

Он не давит. Не доминирует голосом. Просто — знает, что говорит. И это, как ни странно, производит впечатление сильнее любого давления.

На двадцать третьей минуте Вайс говорит что-то про «force majeure clause» (пункт о форс-мажоре) и «indemnification threshold» (порог компенсационной ответственности) — и смотрит в свои бумаги, и добавляет что-то быстро, по-немецки, явно для коллег, но микрофон открыт.

Я пишу на листке: «он сказал — они хотят поднять порог с 15 до 20%».

Двигаю листок к Северову.

Он читает. Смотрит на экран.

— Klaus (Клаус), — говорит он, — I believe you mentioned adjusting the threshold. Could you clarify — are we talking about the indemnification cap or the trigger percentage? (полагаю, вы упомянули изменение порога. Можете уточнить — речь о лимите компенсации или о проценте срабатывания?)

Вайс смотрит на него с лёгким удивлением — той секундной паузой, которая бывает когда человек понимает, что его услышали точнее, чем он говорил.

— The trigger (процент срабатывания), — говорит Вайс.

— Twenty percent is workable (двадцать процентов нас устроят), — говорит Северов. — Provided the review cycle stays quarterly (при условии, что цикл пересмотра останется ежеквартальным).

Вайс кивает. Что-то записывает.

Под столом — там, где не видно экрану — Северов коротко кладёт руку на мой блокнот. Не на руку. На блокнот. Просто — касание. Секунда. «Хорошо». Потом убирает.

Я смотрю в свои записи.

Пишу следующий термин.

И думаю — не думаю. Работаю.

Встреча заканчивается в двенадцать без четверти.

Немцы прощаются с той особенной тщательностью,