– Сью заслуживает жить. Думай только об этом.

Больше не отвлекаясь на угрызения совести брата, Пейдж вчиталась в стандартные строки формуляра. В целом выглядело все прилично: четко вписан запрет на умерщвление, телесные наказания любого рода и на использование в сексуальных или репродуктивных целях. Конечно, непослушание для всех рабов каралось ссылкой в угольные шахты, но такого допускать никто не собирался. Самое худшее ей не грозило, а что ее возьмут на максимально грязную работенку, для которой не нашлось наемника, – это и без того ясно. Ради племянницы Пейдж была готова возиться с чем угодно, стать сиделкой у какой-нибудь вонючей бабки или драить общественные сортиры. Лишь бы не пристроили ухаживать за чахоточными…

Всего год. Это не так много. Срок в контракте стоял, ее фамилия и девятнадцатилетний возраст вписаны верно – чего еще тянуть? Взяв ручку, Пейдж быстро подмахнула документ и вернула его в цепкие лапки Пи-Джея. Тот бережно свернул контракт в трубочку и кивнул своему новому товару на лавку позади стола с пятью не очень привлекательного вида бродяжками, замотанными в тряпье:

– Садись. И мину попроще сделай: мне еще надо кому-нибудь тебя втюхать.

– Сначала деньги, – сверкнула огоньками мятно-зеленых глаз Пейдж, зябко кутаясь в тесное пальто.

Гнилой Пи фыркнул, но достал из ящика стола стянутые резинками пачки купюр и кинул их Гейлу:

– Двадцать тысяч, как и договаривались. А без всех этих глупых условий было бы пятьдесят. За бессрочный – восемьдесят.

– Нам достаточно и этого.

Гейл быстро спрятал деньги за пазуху изрядно потрепанного шерстяного пиджака. Его непослушные вихры, точь-в-точь такие же, как у сестры, казалось, грустно повисли, делая скорбным обычно веселое лицо.

– Иди, – строго велела ему Пейдж, как только брат поднялся со стула. – Не теряй времени. Сью нужен врач, и как можно скорее.

– Спасибо, – прошептал Гейл, резко прижав ее к себе и стиснув в объятиях. – Веснушка, я никогда не забуду, что ты для меня сделала. Мы будем ждать тебя дома. Береги себя.

– И ты тоже, – коротко выдохнула она и спешно отстранилась.

Детское прозвище резануло изнутри и забило горло чем-то напоминающим тягучую смолу, саднящую горечью. Гейл окинул ее прощальным взглядом побитого щенка и наконец-то ушел, растворившись в толпе покупателей и других бедолаг, рвущихся продать себя за кусок хлеба и кров. Многим тут не надо было и платить: отчаявшиеся люди соглашались стать собственностью хозяев уже за такую малость, как шанс выжить.

Пейдж вдохнула поглубже, стараясь не морщиться от вони. С напускной флегматичностью она прошла к лавке и заняла место на самом краешке, подальше от остального «товара». До момента продажи ей суждено быть собственностью самого Пи-Джея, а тот не успел убрать ее контракт в большой кованый сундук под столом и запереть его на ключ, как к нему ручейком потянулись покупатели.

– Почем кудрявая? – спросил самый нетерпеливый, высокий и крупный детина в мятой рубашке, которому Пейдж не достала бы и до плеча.

Она судорожно сглотнула, ежась от тошнотворного чувства, будто одним росчерком пера превратилась в шмат свежего мяса от только что забитого оленя. И за такую аппетитную дичь надо торговаться до последнего.

– Пятьдесят, – тут же назначил цену Пи-Джей, вызвав у Пейдж волну возмущения такой наглой накруткой. – Но у нее ограничения на тело.

По толпе покупателей прошел разочарованный шепоток. Пара джентльменов даже ругнулись и отправились дальше, выискивая на общей витрине менее капризный товар. Гнилой Пи недобро покосился на Пейдж, как бы говоря: «Видишь, какая проблема для меня твоя честь?»

В течение следующих нескольких часов с вопросами о новенькой к нему подходили многие, но каждый раз, знакомясь с условиями контракта, покупатели испарялись быстрее воды в кипящем котле. Ее чистое личико без голодных кругов под ясными, непропитыми глазами привлекало общий интерес, как и буйный хаос каштановых кудрей. Но, видимо, никто из господ попросту не понимал, зачем она нужна, если только не для постельных утех. Даже парочка откровенно маньячного вида мужчин в черных капюшонах, узнав о запрете на телесные истязания, тут же удалилась. Никто не хотел нарушать чужой контракт: если для раба это ссылка в шахты, то для хозяина чревато адскими штрафами или даже тюрьмой.

Под навес рынка уже просачивались закатные лучи, когда со стороны левого выхода по лавкам рабов прокатилось неожиданное волнение. Странно засуетились работорговцы за дальними столами, а к Пи-Джею подбежал чумазый цыганенок в грязной кепке-восьмиклинке. Что-то шепнул ему на ухо, за что получил пару монет. Пейдж с интересом наблюдала, как ее временный хозяин открыл сундук и вытащил оттуда несколько бумаг, в спешке сунув их за пазуху.

– Мэй! – позвал он старуху, и та выглянула из-за ширмы. – Раздай этим воды, живо. И это… миски для пайка поставь на видное место. Да чтобы с крошками, как будто только что ели.

– Опять? – гнусаво протянула Мэй. – Вот же пристал-то этот хлыщ…

– Живо, живо! – подгонял ее Пи-Джей, вытирая рукавом пиджака стол.

Но, похоже, до появления неведомого Пейдж «хлыща» успеть замолить все грехи ему было не суждено. Толпа редела и расступалась, освобождая дорогу неспешно идущему худощавому джентльмену в строгом пепельно-сером пальто. Он слегка прихрамывал, опираясь на трость с серебряным набалдашником в виде львиной головы, а под его начищенными ботинками хлюпала грязь весенних луж. Голову его венчала темно-серая шляпа трилби, а странные, немного раскосые темно-карие глаза на достаточно моложавом гладком лице выдавали примесь азиатской крови, будто его бабка согрешила с китайцем.

Пейдж с любопытством наблюдала, как этот лощеный тип целенаправленно подошел к столу Гнилого Пи и окинул безразлично-холодным, но неприятно цепким взглядом лавки позади торговца.

– Доброго дня, господин коронный обвинитель, – заискивающе улыбнулся Пи-Джей, удивляя сменой тона на откровенно лебезящий. – Какими судьбами снова в наших краях?

– Я же сказал тебе в прошлый раз: буду приходить до тех пор, пока не начнешь следовать правилам, – ничего не выражающим, строго официальным, но пробирающим до мурашек из-за скрытой угрозы, глубоким голосом ответил коронный обвинитель.

Иначе сказать – прокурор высшего ранга, в чьем ведении находились самые тяжелые уголовные преступления и дела против действующей власти. Птиц такого высокого полета Пейдж встречать не доводилось, тем более занявших почетный пост в столь молодом возрасте: она бы не дала этому бесстрастному лицу больше тридцати, хотя в уголках запавших в серовато-синие круги глаз и залегли первые морщинки. Однако при послевоенном дефиците кадров резкий карьерный взлет уже не был редкостью, тем более в их провинции.

– Вам совсем незачем утруждаться, – продолжал бубнить Гнилой Пи. – Я всегда работаю по