— Дочь, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Как ты могла?

Эти слова, брошенные словно нож в спину, стали последней каплей. Я обмякла, теряя сознание. Но упасть мне не позволили. Двое конвоиров подхватили меня под руки и поволокли на улицу, где ожидал закрытый тюремный экипаж.

Дорогу я плохо запомнила. Меня колотило от холода и пронизывающего каждую клеточку ужаса. С заговорщиками император не церемонился. Их казнили на главной площади или же, если находились смягчающие обстоятельства, ссылали в Сибирские рудники.

Оказавшись в камере, куда меня грубо втолкнули, избавив от наручников, я рухнула на пропахший прелым сеном матрас и завыла, до крови впиваясь зубами в собственное запястье. Блестящей аристократки, студентки третьего курса Магической академии наук, наследницы древнего рода больше не существовало. Меня накрыло неотвратимым предчувствием чудовищной несправедливости. Моя жизнь закончилась, так толком и не начавшись.

Глава 2

Последнее, что я запомнила перед тем, как врезалась в стеллаж с реактивами и меня поглотила огненная вспышка, — удивленное лицо предателя, на котором читалось явное облегчение. Мне не повезло. Бутыль со скипидарным растворителем полетела прямо на старую реставрационную лампу с оголенным контактом и мгновенно полыхнула, породив цепную реакцию и серию взрывов. Боль была адской. Никому не пожелаю испытать того, что я пережила за считаные секунды агонии.

Но если Игорь надеялся выставить меня виновной в подлоге, то его ждал неприятный сюрприз. Я хорошо усвоила урок, когда меня подставил Антон Звягинцев, сын владельца художественной галереи. Я проходила там практику, а после защиты магистерской диссертации устроилась на работу. Антон вскружил мне голову и обманом заставил подписать экспертизу на подлинность «Фламандского натюрморта» кисти Шейдера. Тогда пострадала лишь моя репутация и уязвленная гордость. Я поклялась себе, что больше никому не позволю себя обмануть. И кто бы мог подумать, что через пять лет наступлю на те же грабли?

Почему на моем пути попадаются одни мошенники и предатели?

Меня сразу насторожили просьбы провести анализ картинной рамы, найденной на барахолке, а затем прогнать осколок старинной вазы через спектрометр и еще десяток похожих «мелочей». Я не отказывала любимому человеку, тем более что его книга об истории искусств требовала научного подтверждения. Но все свои исследования я тщательно фиксировала на видео и сохраняла в облаке. Доступ к нему был у моего давнего знакомого, с которым я поддерживала связь со студенческих времен. Я надеялась, что, узнав о моей гибели, он отправит эти материалы в полицию.

И лучше бы им добраться до Игоря первыми. Те двое мордоворотов, что появились в лаборатории, молча выложив на стол поддельную картину и пухлую папку с моими подлинными заключениями, церемониться точно не будут. Они ясно дали понять: либо мы возмещаем ущерб в два миллиона долларов, либо…

«Неужели я выжила?» — поток мыслей прервался неожиданным озарением. — «Но ведь это невозможно!»

Сознание плавало в вязком киселе, который виделся мне туманными пейзажами Левитана. Но постепенно приходило ощущение собственного тела и осознание, что лежу на чем-то пружинистом, мягком. Я ощутила смесь запахов едкой карболки и сырости, йода и крови, к которой примешивалась сладковатая вонь гниения. Это явно не городская больница, где подобные ароматы нейтрализуют дезинфицирующими средствами, а после устраняют озонированием и ароматизацией.

Впрочем, плевать на запахи! Я выжила! Как только я это осознала, меня захлестнула невероятная радость. Двадцать девять — слишком мало, чтобы умирать. Вот только почему я не чувствую боли? Процент ожогов должен быть высоким. И если так, мое тело должно представлять собой сплошной комок боли.

Я справлюсь! Я обязательно справлюсь, какими бы последствиями ни аукнулся злосчастный пожар. Мочалин поплатится за свою подлость! И за попытку убийства!

Постепенно я начала ощущать собственное тело, слабое и измученное. Колючее шерстяное одеяло давило неподъемной тяжестью и неприятно царапало кожу. Кожу! Значит, я не похожа на мумию, забинтованную с ног до головы. Не сразу, но я смогла пошевелить одной рукой, затем второй, а после очередь дошла и до ног. Первым делом я ощупала собственное лицо, показавшееся мне странным. Нос будто сделался меньше, и губы — точно не мои.

Пластическая операция? Почему я ничего не помню?

Отчего-то я опасалась открыть глаза. Однако, убедившись, что у меня нет явных физических увечий, я приоткрыла ресницы. Сквозь туманную пелену разглядела высокий сводчатый потолок с маленьким зарешеченным окошком под ним. Увиденное мне настолько не понравилось, что я распахнула глаза шире, уставившись на крашеные в грязно-коричневый цвет кирпичные стены.

Я лежала на железной панцирной кровати, застеленной серым полотном, в узком пространстве, отгороженном ширмой, за которой угадывалась большая комната. Рядом находился грубый деревянный стол и табурет.

Что это за место? Я решительно ничего не понимала.

— Эй, кто-нибудь! — позвала я, поразившись, как незнакомо прозвучал голос, эхом отразившись от стен.

Он будто стал тоньше, изящнее. А руки? Я поднесла их к лицу, рассматривая незнакомые кисти и длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями. На левом запястье виднелись следы от зубов и стесанные царапины, характерные для… Наручников? Так, мне срочно требовались ответы.

— Эй! — крикнула я громче. — Можно мне стакан воды?

Сухость в горле доставляла дискомфорт, и я бы действительно не отказалась его промочить. И заодно узнать, что вообще происходит.

Мои усилия не остались без ответа. Где-то в глубине помещения протяжно скрипнула дверь, лязгнул замок, и послышались тяжелые шаги, отдающиеся вибрацией по деревянному полу. Через мгновение ширма сдвинулась в сторону, и передо мной возник мужчина в черном форменном мундире, поверх которого был небрежно накинут белый халат. В его облике все было необычным: от хищных черт лица с выдающимся орлиным носом до старомодной одежды, которую могли носить в конце девятнадцатого — начале двадцатого века. На доктора незнакомец не походил от слова совсем. Клинок, болтающийся в ножнах на ремне, вызывал недоумение. Но особенно меня, как реставратора, имеющего дело с историческими ценностями, поразил перстень-печатка. Символы на нем дублировались на жетоне, прикрепленном на планке мундира.

В центре, вместо государственного герба, располагалось Всевидящее око со зрачком, выполненном в форме лабиринта. От него в разные стороны расходились острые лучи. Око было вписано в строгий восьмиугольник, по углам которого располагались миниатюрные глифы. Сверху композицию венчала корона, указывающая на то, кому подчиняется владелец печати. Роль скипетра и державы выполняли скрещенные меч, символизирующий правосудие, и тонкий стилет. По внешнему контуру угловатым шрифтом красовалась надпись «Истина и закон».