прошептала она, обнимая живот. — Прости, что привела тебя в этот мир…

Снизу донеслись шаги. Ася замерла, узнавая тяжёлую поступь Гордея. Он остановился у двери, но не вошёл.

— Ася, — его голос прозвучал мягче, но всё ещё без искренности. — Ты преувеличиваешь. Аделия… она всегда была частью моей жизни. Ты должна понять.

Она не ответила. По щекам текли слёзы, пропитывая ткань подушки.

— Я пришлю горничную с чаем, — сказал он на прощание, и шаги затихли в коридоре.

За окном сгущались сумерки. Ася лежала, уставившись в потолок, пока тени не слились в одну чёрную бездну. Где-то в доме смеялась Аделия — звонко, нарочито громко. А потом затихла. Наступила тишина, хучее любых слов.

Она поняла: у неё нет сил бороться. Нет сил кричать, уйти, даже потребовать объяснений. Есть только ребёнок — и страх, что даже он теперь не принадлежит ей.

Ведь Гордей никогда ничем не делился. Даже с ней.

Глава 3

Ночь опустилась тяжёлым пологом, но сон не приходил. Ася лежала, уставившись в узор из теней на потолке, сотканный лунным светом сквозь жалюзи. Каждый шорох за дверью заставлял её замирать: шаги горничной, скрип паркета, приглушённый смех Аделии, доносящийся словно из другого измерения.

Гордей не вернулся в спальню.

Утром её разбудил запах кофе. Ася спустилась в столовую, машинально поправляя складки платья, которое вдруг стало ей велико. Гордей сидел за столом, погружённый в газету, как будто ничего не произошло. Рядом — Аделия, в его любимом шёлковом халате, с мокрыми от душа волосами.

— Доброе утро, мамочка, — бросила та, играя ложечкой в кофе. — Спишь как убитая?

Ася не ответила. Села напротив Гордея, руки сложила на коленях, чтобы не дрожали. Он не поднял глаз, перелистывая страницы с преувеличенным интересом.

— Ты позавтракаешь? — спросил он наконец, деловито, будто обсуждал график встреч.

Она покачала головой. В горле стоял ком.

— Ребёнку нужны силы, — Аделия протянула ей тарелку с фруктами. — Хочешь, я покормлю тебя сама?

Гордей хмыкнул, будто это была шутка. Ася встала, опрокинув стул.

— Я не голодна.

Она почти бежала в сад, где воздух пах дождём и свежескошенной травой. Но и здесь их голоса настигали её:

— Она сломается через неделю, — донёсся смешок Аделии через открытое окно. — Ты же знаешь, как они все… хрупкие.

— Не переигрывай, — ответил Гордей, но в его тоне не было запрета.

Ася прижала ладони к ушам. Хрупкие. Они. Я.

Внезапно её охватила тошнота. Она прислонилась к дубу, судорожно глотая воздух, пока волна спазмов не отступила. Ребёнок шевельнулся, будто пытался утешить.

— Ты права, — прошептала Ася, гладя живот. — Надо бежать.

Но куда? Деньги, документы, связи — всё контролировал Гордей. Даже друзья были его друзьями.

Вечером Аделия зашла в спальню без стука. В руках — бокал вина.

— Не хочешь присоединиться? — она помахала им перед лицом Аси. — Гордей разрешил. Говорит, ты слишком… напряжена.

— Выйди.

— Ой, да ладно! — Аделия плюхнулась на кровать, проливая вино на шёлковое покрывало. — Знаешь, он всегда любил, когда я бунтую. В пятнадцать лет я украла его первую сигарету. В восемнадцать — первую победу. А теперь… — Её пальцы скользнули по горлышку бокала. — Ты.

Ася вскочила, но Аделия схватила её за запястье.

— Он никогда не будет твоим полностью. Ты — инкубатор. Сувенир. А я… — Её губы искривились в подобии улыбки. — Я его болезнь. И лекарство.

— Отпусти!

Дверь распахнулась. Гордей стоял на пороге, лицо — маска холодного гнева.

— Аделия. Вон.

Та закатила глаза, но послушалась. На прощанье провела ногтем по ладони Аси, оставляя красную полосу.

— Сладких снов, сестрёнка.

Гордей приблизился, но Ася отпрянула к окну.

— Я переведу её в гостевой флигель, — сказал он, как будто предлагал компромисс. — Ты не должна волноваться.

— Не должна? — её голос сорвался на шёпот. — А если я… уйду?

Он замер. Потом медленно улыбнулся, как взрослый, слышащий бред ребёнка.

— Ты же умная девочка. Кто тебя примет? Беременную, без денег, с моей фамилией? — Он поймал её взгляд, и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное. — Ты *моя*. И наш ребёнок — мой.

Когда он ушёл, Ася опустилась на пол, обхватив колени. В окно заглядывала луна, холодная и равнодушная.

Побег — не всегда бегство. Иногда это тихий бунт в темноте.

Она подползла к комоду, дрожащими пальцами открыла нижний ящик. Там лежала коробка с её старыми вещами: дневник студентки, билеты в кино, фото матери. На дне — ключ. От дачи, которую Гордей купил на их первую годовщину и забыл.

Ася прижала холодный металл к груди.

— Прости, — шепнула она ребёнку. — Но мы попробуем.

За дверью завыл ветер, предвещая грозу.

Глава 4

Ася притворилась спящей, когда Гордей наконец вошёл в спальню. Он двигался тихо, будто крадучись, но запах дорогого виски и духов Аделии выдавал его с головой. Она сжала веки, стараясь дышать ровно, пока он садился на край кровати.

— Знаешь, я… — он начал, голос приглушённый, с хрипотцей. — Я не хотел, чтобы ты увидела это.

Ложь. Ася почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он говорил так, будто извинялся за разбитую вазу, а не за предательство.

— Аделия… она всегда умела доводить до края, — продолжил он, и в его тоне прокралась тень чего-то, что можно было принять за раскаяние. — Но это не оправдание.

Она открыла глаза. Гордей сидел, сгорбившись, пальцы сжимали край одеяла до белизны. Его лицо, обычно безупречно-холодное, сейчас казалось измождённым.

— Почему? — выдохнула Ася, не в силах молчать.

Он вздрогнул, словно забыл, что она здесь.

— Ты не поймёшь. Мы с ней… — он замялся, подбирая слова, которые звучали бы менее отвратительно. — Это как болезнь. Старая, глупая привычка.

— Привычка? — её голос дрогнул. — Ты называешь это привычкой?

Он резко встал, начал шагать по комнате, руки за спиной — жест, который он использовал на переговорах, когда пытался взять паузу.

— Я не святой, Ася. Но клянусь, после рождения ребёнка всё изменится. Я исправлюсь.

Она чуть не рассмеялась. Он говорил о будущем, как о сделке, где её боль — всего лишь пункт в договоре.

Дверь скрипнула. В проёме возникла Аделия, облокотившись на косяк в полупрозрачном ночном белье.

— Ой, братец, опять каешься? — её губы растянулись в змеиной улыбке. — Надо было видеть, как ты рыдал вчера, повторяя: «Она никогда не простит». Патетика.

Гордей замер, словнув на неё взгляд, полный немого предупреждения. Но Аделия лишь закатила глаза.

— Перестань валять дурака. Ты же обожаешь, когда я тебя провоцирую. Помнишь, как в первый раз? Ты тогда клялся, что это никогда