тебе возможность вернуться к своим родным. Здесь ты ушёл бы героем. Совесть твоя была бы чиста! — прагматично размышлял покровитель Угаровых. — Идеальная комбинация! Даже Пустоте не к чему было бы придраться.

Я взирал на Хаос и думал о том, что только недавно восстановил отношения с одной первородной сущностью, чтобы вновь начинать портить их с другой, но всё же не сдержался:

— Ваши божественные комбинации не включают один маленький, но немаловажный элемент — порядочность. Сперва закрыть мир в одной камере с неубиваемым психопатом, а потом по одному убирать на свободу души, которые могут накапливать опыт неудачных попыток борьбы с ним. Отличный план! Устроили здесь голодные игры местечкового разлива и каждому следующему условному победителю заявляете, дескать, ты был героем, тебе почти удалось убить это чудовище, поэтому вот твой билет на свободу, а это место забудь, как страшный сон.

Кажется, как и в случае с Пустотой, у меня несколько сорвало тормоза, хоть в целом я пытался сдерживаться.

— Я до сих пор не особо разбираюсь в вашей местной божественной иерархии, но теперь начинаю подозревать, для чего мою душу выдернула в этот мир Пустота. Очень вероятно, что лишить этот мир магии она хотела лишь по одной причине, и имя ей Тадж. Поэтому я не собираюсь трусливо бежать, оставив своих родных и близких разбираться с этой поехавшей мозгами тварью. В этом нет чести. Тем более чем удобна петля времени: не вышло в тот раз, получится в следующий. А упорства мне всегда хватало.

Хаос молчал, а я думал, не будет ли мне стоить награды моя пламенная речь. Оставалось надеяться, что Хаос не имеет женских предрассудков.

— То есть выбор не меняешь, всё-таки сила? — переспросил зачем-то ещё раз Первородный.

— Сила! Чем шире инструментарий, тем больше вариантов можно придумать, как бороться с этим уродом! — подтвердил я.

— Трайодасан, Вселенная свидетель, я сделал всё что мог, чтобы выполнить обещание! Но твой сын такой же упрямый баран, как и ты, с завидным упорством лезущий в самую задницу!

Последние слова Первородного лишь фоном коснулись моего угасающего сознания, ведь мир схлопнулся в точку. А затем меня не стало.

Я растворялся. Не смерть — нет, это было страшнее и слаще смерти. Вихрь хаоса врывался в мою сущность, раздирая границы души, и сквозь образовавшиеся трещины хлынули чужие жизни.

Первая вспышка — мальчик, прижавшийся к замочной скважине. Юрий. Я слышал его сердцебиение, когда из-за дверей спальни Беловых донесся шёпот: «Он не мой нагулянный приёмыш, он княжеский бастард. Угаровы исправно платят за присмотр. Ты ешь, пьёшь и одеваешься на эти деньги». Мир мальчишки перевернулся. С этого момента в нем поселилась ледяная одержимость: «Я не сломаюсь! Я справлюсь! Я выживу». Я видел, как он корпел над букварем при тусклой свече, как драил полы в типографии, в надежде найти хоть строчку о роде Угаровых. Как однажды летом прихромал к городскому особняку, долбил в тяжёлую дверь, пока не сбил кулаки в кровь, но ему ответила лишь гулкая пустота нежилого дома. Болью отозвалась во мне его обратная дорога с опущенными плечами, под тяжестью угасшей надежды.

Второе воспоминание обожгло пустынным зноем. Глазами горга я увидел разорённую кладку ящеров. Убить ради пропитания приемлемо для натуры зверя. Это горг бы понял. Но люди, жалкие паразиты, не ели яйца. Они высосали из них жизненную силу в тёмном ритуале, оставив лишь сморщенные оболочки. Гнев ударил в голову, горячее, чем солнце пустыни. Я почувствовал, как чешуйчатая грудь наполнилась холодноой яростью. Горг настиг их в ту же ночь. И когда он выпивал из этих людей их гнилую сущность, я вместе с ним ощутил не жажду крови, а открывшееся призвание — чистка мира от паразитов, восстановление справедливости клыками и когтями.

Пустыню сменил третий, чужеродный слой. Чьи-то другие глаза, не горга и не Юрия, смотрели на белые шапки незнакомых гор и бескрайние изумрудные равнины, манящие дикой, первозданной магией. Я показывал друзьям древние алтари, учил пользоваться их силой разумно, с умом. Но сила пьянила… делая нас почти бессмертными. Мы стали подобны богам среди смертных. Мы сами уверовали, что стали богами. Легко сражались с чудовищами, двигали горы, меняли русла рек, основали ордена, постигали тайны местной магии и купались в обожании смертных.

Упоение от силы сменилось отчаянием от собственного бессилия. Сквозь слёзы я рассмотрел лицо старика-лекаря, склонившееся над постелью. Кожей ощутил прикосновение прохладных рук и странное, щекочущее вторжение в сознание. Старик лечил не только травами и мазями, он лечил разум. Он входил в сознание мальчика, вычищая оттуда кошмары, успокаивая боль, будто наводя порядок в заброшенной пустой библиотеке. После каждого такого прихода я чувствовал облегчение Юры: память светлела, сон становился глубоким, а знания больше не рассыпались в голове, а укладывались ровными пластами.

Улыбающееся лицо лекаря сменилось другим. Душа вздрогнула от тихой мелодичной песни, полной нежности и боли. Это пола женщина в кимоно, с идеальной осанкой, во время тренировки с парными мечами. Каждое движение её было выверено и экономно, при этом плавно, словно дуновение ветра, стремительно и смертельно, как вспышка молнии. Она — Первый меч Империи. Я смотрел на азиатку глазами ребёнка, сидящего в углу до-дзё. А потом меня тёплой волной нежности накрыло осознание: это мама. Моя мама. Это она учила меня бою на мечах, которым так восхищалась Инари. На наших совместных тренировках она поправляла мой хват, учила и приводила примеры наших предков… передавая всё самое лучшее мне.

Свет нежности погас, сменившись тревожной тьмой богато обставленного кабинета. Сводки, анализ, подтверждение теории. Я ощутил страх мага: магия уходила из орденов, детей-магов рождалось всё меньше. «Нужно что-то делать». И тут же омерзительная вспышка. Оргия. Тела паладинов сливались с молодыми девицами в коллективном животном совокуплении в общем зале и в узких кельях, куда кто-то спускался по одиночке. Росли приюты, полные «благословенных» детей. Я шагал по руинам одного из таких приютов, растерзанного прорывом тварей, и услышал стон окровавленного мальчика, смотрящего на меня с мольбой о помощи. Но вместо помощи, моя рука потянулась к оружию. Моя рука готова убить это дитя, потому что оно — плод измены любимой женщины. Чья это ненависть? Моя? Его? Уже не разобрать.

Вихрь ускорился. Горг и Угаров мелькали, как опознавательные маяки в этом шторме, но два других «я» — маг и тот, с японскими мечами — сплетались в немыслимый клубок. Я перестал понимать, где мои воспоминания, а где чужие.

И