от голода, ни от холода, только наслаждаться пением ангелов. Такие представления о загробной жизни мне прививали, а у меня напрашивался вопрос: почему бы тогда не умереть прямо сейчас, чтобы попасть в рай поскорее? Когда я задала этот вопрос Дамьен, та меня пристыдила. «Не гневи Господа, – сказала она, – только вздорные, озорные дети задают такие вопросы. Ты вон еще рукодельничать толком не научилась, а по волосам вошки ползают! Не рановато ли в рай?» Дамьен всегда зорко высматривала у меня вшей; она и по сей день их находит, хотя вид у меня уже вполне благопристойный.

– Какой ужас! – приговаривала она, снимая у меня с головы личинки, точно крошечный репей. У моей матери вшей наверняка ни разу не было, что и неудивительно, она ведь была ангелом во плоти. Я даже представляла, что у нее в волосах прятались не личинки насекомых, а малюсенькие ангелочки.

Я и впрямь была вздорной озорницей, как и сказала Дамьен. Подолы моих платьев быстро истрепывались и бахромились, потому что я часто взбиралась по крутым ступенькам наших сторожевых башен, чтобы полюбоваться видом. Эти самые башни – грозные, древние, испещренные бойницами – возвышались на скалах с северной и западной стороны от замка; когда‐то их возвели здесь для того, чтобы было удобнее командовать войском и защищать свой край. С вершины можно было увидеть мои деревни, фруктовые сады, виноградники, реку, которая вилась внизу зеленой змеей, каменный мост через нее. А обувь я пачкала, то и дело бегая на конюшню посмотреть на лошадей. Дамьен пыталась меня поймать, но ей не хватало проворства, приходилось звать на помощь конюхов. Сперва я беспечно пряталась от них за корытами с водой, из которых пили животные, и дверцами, ведущими в стойла, но в конце концов сдавалась и уходила за няней в замок.

– На все воля Господня… – прошептала Дамьен теперь. Тревоги обо мне не оставляли ее ни на секунду. Няня выдавила себе на руки капельку масла, пригладила мне волосы и затянула их так туго, что у меня глаза на лоб полезли. – Ничего не трогай, – велела она, надевая мне на голову обруч, украшенный жемчугом, и протянула зеркальце.

Увидев себя, я покатилась со смеху: глаза вытаращены, серебристый наряд сковывает движения, будто смирительная рубашка.

– Неужели ты ничего не понимаешь? – расстроилась няня.

А я и правда не понимала всей серьезности происходящего, но решила подыграть Дамьен, чтобы хоть немного ее порадовать. Состроив серьезную мину, я чинно отправилась на встречу с опекуном. На лестнице няня придерживала мне подол, чтобы я не запнулась.

Лабиринт гулких коридоров привел нас в галерею, через которую мы попали в зал – огромный, как церковный неф, с высокими, точно сами небеса, потолками. Он тоже когда‐то принадлежал семье моей матери, а потом достался мне, но я редко сюда приходила. Зал был слишком большим для такой крохи, как я.

Я вообще мало знала о помещениях для приемов, расположенных в замке, – не больше, чем о фермах и виноградниках, потому что все это принадлежало мне только формально. У меня было три служанки: Франсуаза, Клод и Жанна, и они во всем меня слушались, но при этом подчинялись еще и нашей экономке, а та держала ответ перед распорядителем моего опекуна. Про работников, которые трудились на моих полях, я и вовсе ничего не знала. Управляющий собирал налог с арендаторов и передавал его опекуну. Он же получал выручку с продажи винограда и яблок из моих садов, грецких орехов, которые собирали по осени. Таковы были его обязанности. Когда я вошла в зал, опекун одарил меня хозяйским взглядом, точно я была его гостьей.

Ему к роскошным, величественным залам было не привыкать, а я с любопытством разглядывала сводчатые окна и гобелены, на которых были изображены аристократы, выбравшиеся на охоту, и их челядь. Как раз за спиной у опекуна висел ковер с подобным сюжетом: на нем были вытканы два оленя – один застыл в прыжке, а второй лежал на земле в окружении охотников.

– Иди сюда, малютка, – позвал мой опекун.

Я сделала реверанс и заметила, что у Дамьен дрожат руки. Никогда еще я такого за ней не замечала.

Опекун был кузеном моего отца. Его звали Жан-Франсуа де ля Рок де Роберваль, и он пользовался всеобщим почитанием, потому что был другом детства самого короля. Правда, моего отца все равно уважали куда больше, во всяком случае, так рассказывала Дамьен. А в маминых жилах и вовсе текла королевская кровь. Но у опекуна все равно имелось веское преимущество перед ними: он‐то остался жив.

Роберваль, знаменитый путешественник, бесстрашно бороздил моря и защищал Францию от английских кораблей. За это его любили на родине и страшились за ее пределами. Слава его была повсеместна. Бледный и худой, он предпочитал камзолы черного цвета и смотрел на мир ясными, пронзительными, небесно-голубыми глазами. А еще носил короткую, уже побеленную сединой бородку, которая придавала ему сходство с лисом. Опекун восседал за столом темного дерева, опустив ладонь на какую‐то толстую книгу. Рядом стоял графин с вином. Еще я разглядела на столе сверкающий, как бриллиант, кубок, а рядом – самое интересное! – маленький переносной шкафчик-кабинетец с ящичками и дверцами.

– Это моя кузина? – уточнил опекун у секретаря, сидевшего за соседним столом, поменьше. Родич не знал, как я выгляжу, потому что до этого дня ни разу не приглашал меня на встречу.

– Так и есть, – подтвердил секретарь.

Опекун смерил меня бесстрастным взглядом – так порой смотрят на котенка, раздумывая, оставить его или утопить.

– Сколько тебе лет?

– Девять, мой господин.

– Подходящий возраст, – заметил опекун.

«Для чего подходящий?» – подумала я, но, вспомнив наставления няни, прикусила язык.

– Как‐то она маловата для своих лет, – продолжал опекун, обращаясь к своему секретарю. В этом он был неправ, но никто не стал с ним спорить. – Надо бы подрасти. Подойди ближе, – потребовал он. Я повиновалась. Миниатюрный кабинетец, который так привлек мое внимание, теперь оказался совсем близко – до него было рукой подать. Вот бы и мне такой, думала я. Ящички тут как будто бы под мои руки делали. Ах, если бы опекун только подарил мне эту игрушку! Он ведь у нас тут всем заправляет. Шкафчик был сделан в виде крошечного дворца с фронтонами и колоннами; ящички украшали узоры из слоновой кости. Что же он там хранит? Драгоценности? Документы? Святые мощи?

Он заметил, как я пялюсь на его вещицу, но ругать меня не стал.

– Хочешь посмотреть поближе?

Я отважно кивнула. Опекун с улыбкой поманил меня и привлек к себе, чтобы показать позолоченные фиалы