Мы сидели за столом в горнице и молча пили чай с лицами, с какими совершенно точно чай не пьют.

— Расскажи, как было на самом деле, — глухо попросила дважды покойница.

— Когда? И с чем? А то я малость подзапутался, — рассеянно переспросил я.

— Тебя тогда не убили после него. Почему?

— Потому что я успел первым, — я присмотрелся к ней. Вряд ли она была готова обвинить меня в смерти Кирюхи прямо сейчас. Но давать ей время и возможность найти аргументы не хотелось. Я точно знал, что человек, задавшийся целью убедить себя в чём-либо, в любой бредятине, непременно преуспеет. И начнёт верить в неё. И других убеждать в своей правоте. А потом судить и карать тех, кто верит во что-то другое.

— Мы нашли бумаги. Случайно. Их у нас хотел забрать Бур и его «бурые». Тогда они только поднимались, но уже быстро. Мы документы решили не отдавать, хоть Стас и советовал скинуть их. Кирюха упёрся, хотел на хату вам сменять. Двухкомнатную, — я говорил медленно, делая равные промежутки между словами и фразами, как старый будильник между щелчками секундной стрелки.

У Тани снова показались слёзы на глазах, и она кивнула. Видимо, про двухкомнатную друг говорил не только нам.

— Потом его убили. Я видел материалы дела. Ментам это было не нужно. Мне — нужно. Я нашёл тех, кто стрелял. Потом того, кто дал им «калаши» и заказ. А потом и того, кто заказ сделал, самого Бура.

— И что? — выдохнула она.

— И всё, — не удивил я. И в подробности вдаваться тоже не стал. — Если вас с Кирюхой грохнули в горсаду через какое-то время, после того, как меня схоронили, то, видимо, у него хуже получилось искать. Или он к ментам не ходил. Не любил он их никогда.

Она кивнула. И слёзы, нависшие над ресницами, выкатились, не удержавшись.

— Наверное, если сейчас покопаться в новостях и выписках из реестров, можно будет найти, кто получил долю комбината. И кто обналичил векселя. Тех, кто их продал москвичам с дисконтом, как я тогда, найти не получится.

— А кому ты продал долю в комбинате? — я снова глянул на неё. Но Таня не искала правды и не пыталась поймать меня на несостыковках. Она и в самом деле просто спросила. Чтобы не молчать, глядя на то, как капают слёзы на столешницу.

— Я не продавал. Я поменялся. Со старшим Откатом, Катковым Сергеем Леонидовичем. Его сын стал совладельцем агентства. А мне достались здание на Советской, автосервис и земля.

— Кирюшка всегда говорил, что ты талант в части добазариться, — кивнула она снова. И ещё две слезы упали на стол. — А ещё говорил: «Если со мной что случится — держись Петли. Он не кинет, с ним не пропадёшь».

— А вот тут наплёл, выходит, — вздохнул я. Таня вскинула глаза, явно ожидая пояснений. — Мы ж только что померли с тобой оба, забыла, мать? Тебе хорошо, у тебя и справка есть, ну, то есть решение суда. А у меня, выходит, ни жены, ни сына, нихрена…

— Прости, Миш, — прошептала она.

— За что, Тань? — искренне удивился я. — Нам тут не плакать и извиняться надо, а в себя быстрее приходить да к прадеду лететь.

— Почему?

— Потому что если у меня не только ноги отнимутся, но и башка, то никто никуда больше не попадёт. И мы с тобой представления не имеем, стоит ли за околицей в Макарихе моя машина. И дозвонишься ли ты, приди нужда, до Авдотьи Романовны. И жива ли она с её старой гвардией.

Таня прижала ладони ко рту. Я посмотрел на этот жест с кислым лицом. Потому что внутренне его полностью разделял. Но только вот толку в переживаниях не видел совершенно. Потому и начал, подтянув блокнот, черкать карандашом, говоря вслух.

— Из фактов: рано я полез на печку. Поездка наша позавчерашняя, песня эта старая, ночь… Слишком много было на вас с ним завязано. Наверное, потому и не попал я в 1916-й. Значит, надо выждать денёк-другой. Проветрить башку, ещё про прадедушку поговорить. Жалко, вещей его в доме нету. Подержал бы в руках, может…

— Погоди-ка… Забыла, Миш. Прости, забыла совсем! — всхлипнула она, и слёзы, только начавшие исчезать, потекли снова.

— Так, ну-ка хорош уже, Танюх! Ты, поди, лет за десять последних столько не плакала и не извинялась! Давай так: я тебя авансом, заранее, за всё простил. Тогда, когда на прабабкино предложение согласился. Так что прекращай виноватиться и давай к делу уже. Она хоть и говорила, что Время всегда есть, да что-то я пока не убеждён. Это, наверное, не с первой смертью приходит.

— На чердаке, она говорила, сундучок за третьей лагой спрятан. Там его «Георгий», крест. Он его на память оставил, больше у него не было ничего, самое дорогое отдал.

Я замер. И от того, что начал на автомате продумывать, как без ног попасть на чердак, и о том, что отдавать самое дорогое у нас в семье давно считалось нормальным. Жизнь, например.

— А чего такое «лага», Миш? — неуверенно переспросила Таня.

Глава 19

Второй дубль

— Лага? Это, Тань, бревно, которое от стены до стены идёт. Вон, глянь, — указал я на потолок. — Видишь брёвна? На них доски лежат потолочные. На досках утеплитель. Здесь, если я ничего не путаю, песок с опилками. Я давно там не был, наверху. Там, на чердаке, поверх утеплителя того ещё доски настелены, а на них другие брёвна лежат, подлиннее. Они стропила держат, на которых обрешётка и крыша сама.

Пояснение, может, было и кривоватым, но мозг совершенно точно был занят не тем, чтобы интерпретировать мои небогатые познания в деревянном домостроении. Он пытался понять, как мог ефрейтор царской армии отдать девушке боевой орден? Было ли тогда это подсудным делом? Солдатские «Георгии» были почётной наградой, а какое-то их количество, кажется, позволяло выбиться из крестьян в благородные. Но деталей память не выдавала.

Таня, словно почуяв или поняв, что с той стороны глаз Петли, будто примёрзших к тёсаным брёвнам старого потолка, шёл какой-то очень напряжённый мыслительный процесс, сидела молча, как мышка.

Так. Он оставил ей самое дорогое. Он, будучи не