твои. Мои воспоминания — твои. Мы не два человека, Пит. Мы один человек, который помнит две жизни.

Рука Уика — его собственная рука — ждала. Пит протянул свою.

Когда ладони соприкоснулись, мир вспыхнул белым светом, и на мгновение он почувствовал всё одновременно: запах муки в пекарне отца; холод ножа в руке; смех Китнисс; грохот выстрелов; тепло печи; кровь на пальцах. Две жизни, сплетённые в одну.

Потом свет погас. Он снова был один в сером изоляторе. Один человек. Одно сознание. Повреждённое — но не пустое.

Пит открыл глаза и посмотрел в серый потолок. Впереди были недели работы: разбор триггеров, восстановление контроля, медленное возвращение к тому, кем он должен был стать.

Но впервые за долгое время он почувствовал: это возможно. Может, не сегодня и не завтра. Но когда-нибудь он восстановится. И, он надеялся, что это произойдет достаточно скоро.

Глава 8

Утро в изоляторе начиналось не с рассвета — рассвета здесь не было, только смена режимов освещения, — а со звуков. Металлический лязг дальнего шлюза, приглушённые шаги по бетону, шипение пневматики где-то за стеной. Ровный, навязчивый писк датчиков, отслеживающих сердцебиение, дыхание, активность мозга. Тюрьма для тела и лаборатория для разума — в одном месте.

Пит уже не лежал. Он сидел на краю койки, прислонившись спиной к холодной стене, и методично, с закрытыми глазами, сжимал и разжимал пальцы. Не для тренировки силы — для связи с окружением. Каждый палец по очереди: большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. Потом в обратном порядке. Ритуал. Якорь в реальности, которая всё ещё казалась зыбкой, готовой в любой момент раствориться в белом тумане процедурной комнаты Капитолия.

Кости целы. Сухожилия на месте. Мышцы отвечают на команды. Тело — всё ещё союзник, всё ещё подчиняется воле.

Разум — другое дело. Разум оставался минным полем, где любой шаг мог обернуться взрывом. Но пока он помнил, как пользоваться телом, пока контролировал хотя бы это, — он не был полностью беспомощен.

В дверном окошке мелькнула тень. Не быстрые настороженные движения охранника — что-то другое. Лёгкие шаги, почти неслышные. Женские.

Дверь открылась, и вошла молодая медсестра с подносом. Пит видел её раньше — мельком, на периферии зрения, когда доктор Аврелия проводила осмотры. Невысокая, с тёмными волосами, собранными в практичный хвост, и глазами, в которых ещё не поселилась усталость медицинского крыла Тринадцатого. Элиас — он вспомнил имя с бейджа.

На подносе лежала не обычная безвкусная паста, которой его кормили первые дни. Тёмный хлеб — настоящий, пахнущий зерном и дрожжами, а не синтетическими добавками. Похлёбка с видимыми кусками овощей. Яблоко — маленькое, чуть сморщенное, но настоящее.

— Доброе утро, — сказала Элиас тихо, не глядя ему прямо в глаза. — Доктор Аврелия попросила улучшить ваш рацион. Для восстановления нейронных связей.

Она поставила поднос на столик у койки, и Пит заметил, как дрожат её руки. Не страх перед ним как перед монстром — скорее страх сделать что-то не так, сказать неправильное слово, нарушить хрупкое равновесие.

— Спасибо, — сказал он. Собственный голос показался чужим, хриплым от долгого молчания.

Элиас кивнула и быстро вышла, словно боялась задержаться лишнюю секунду.

Пит не тронул еду сразу. Он наклонился над подносом и вдохнул запах хлеба — глубоко, позволяя аромату заполнить лёгкие. Запах прошлой жизни: пекарни, раннего утра, тепла от печей. Результат работы отца, который вставал затемно, чтобы замесить тесто.

Вместо тёплой ностальгии — спазм в солнечном сплетении. Память пыталась вынырнуть, но натыкалась на стену пустоты, оставленную хайджекингом. Он помнил сам запах — и то, что этот запах должен был что-то значить. Но чувство исчезло, стёртое вместе с контекстом, с эмоциональной связью, которая делает воспоминание живым.

Я должен это помнить. Почему я не помню?

И откуда-то из глубины пришёл ответ — не голос, а ощущение, эхо того внутреннего диалога, который он вёл с собой в камере Капитолия:

Ты отдал это, чтобы удержать главное. Периферия — цена за ядро. Не сожалей. Сожаления ослабляют.

Пит отломил кусок хлеба и начал есть. Механически, без удовольствия. Топливо для тела, которое должно было продолжать работать.

***

Доктор Аврелия пришла через час после завтрака.

Сегодня она была без белого халата — в простой серой тунике, из-за чего походила скорее на учительницу, чем на врача. Но усталость вокруг глаз никуда не делась, и Пит подумал, что эта усталость стала частью её лица так же прочно, как морщины или цвет глаз. След тысяч пациентов, тысяч сломанных разумов, которые она пыталась склеить обратно.

Под мышкой она несла старомодную папку с бумажными листами — анахронизм в мире планшетов и экранов.

— Мистер Мелларк, — сказала она, входя. — Сегодня мы продолжим нашу практику. Вы готовы?

— Готов ли человек быть готовым к разборке собственного сознания?

Уголок её губ дёрнулся — намёк на улыбку, но не улыбка.

— Честный вопрос. Тогда обойдёмся без готовности. Будем просто работать.

Пока она говорила, санитары внесли оборудование: мягкое кресло, столик с планшетом, портативный энцефалограф с датчиками на гибком обруче. Камера превращалась из тюремной клетки в импровизированный кабинет.

Аврелия указала на кресло, и Пит сел, позволяя ей наложить датчики на виски и лоб. Прикосновения были профессиональными и быстрыми, но не бездушными — руками человека, который делал это тысячи раз и всё ещё видел в пациенте живого и разумного человека.

Её пальцы задержались на виске, нащупывая старый, почти сросшийся шрам.

— Рубцовая ткань, — сказала она задумчиво. — Старая травма. Не с арены.

— Падал с крыши в детстве, — ответил Пит, глядя в стену. — Гнался за…

Он замолчал. Воспоминание оборвалось на полуслове. Крыша была — красная черепица, нагретая солнцем. Падение было — удар о землю, боль, кровь. Но причина, по которой он оказался на крыше, исчезла, оставив белое пятно.

— Вот так и работает хайджекинг, — кивнула Аврелия, делая пометку. — Он не стирает картину целиком. Он выжигает контекст, эмоцию, связь. Оставляет пустой слайд: факт без смысла.

Она включила планшет, и на экране появилась трёхмерная схема мозга с мигающими точками.

— Я не буду вам врать, — сказала она. — Это будет больно. Но не физически. Боль, которую они в вас вживили, — эмоциональная, ассоциативная. Мы будем её вызывать. Контролируемо, маленькими дозами. Как вакцину.

— Чтобы выработать иммунитет?

— Чтобы составить карту. Узнать, где именно они заложили мины. И только потом решать: обезвредить