– Самая красивая? – подсказала я.

Он посмотрел на меня – долго, пристально. И в его глазах я увидела не страх, а чистое, неприкрытое восхищение.

– Самая прекрасная, – прошептал он, и его голос стал низким, бархатным. – Богами, Кейт. Ты всегда была красивой. Но сейчас… ты сияешь. Как рассвет. Как осеннее солнце в золотом лесу.

Я почувствовала, как краска заливает мои щёки.

– Прекрати, – пробормотала я. – Я не привыкла к комплиментам от тебя без последующего сарказма.

– Привыкай, – его губы коснулись моих – мягко, почти благоговейно. – Потому что я собираюсь напоминать тебе об этом каждый чёртов день.

И когда он поцеловал меня – по-настоящему, глубоко, отчаянно – я почувствовала, как магия внутри меня откликается на него. Золотистая и тёплая, как осенний ветер.

Я всё ещё была собой.

Только теперь – полностью.

***

Оберон медленно вынес меня из воды – осторожно, словно я была из стекла и могла разбиться от одного неверного движения. Вода стекала с моих волос, одежды, оставляя влажный след на траве. Магия всё ещё пульсировала вокруг меня – золотые искры танцевали в воздухе, осенние листья кружили, не касаясь земли.

Он опустил меня на ноги у края источника, но не убрал руки на моей талии, крепкие, поддерживающие, готовые подхватить, если я упаду.

Я стояла, дрожа всем телом – от холода, от магии, от трансформации, что всё ещё отзывалась в каждой клетке.

И тогда я увидела его.

Король Рован.

Он стоял в нескольких шагах – замерший, словно окаменевший, с лицом, потерявшим все краски. Янтарные глаза широко распахнуты, полны шока, недоверия, надежды, что он боялся почувствовать.

Губы дрожали, руки сжаты в кулаки так сильно, что побелели костяшки.

Он смотрел на меня – пожирал взглядом каждую черту, каждую деталь.

Заострённые уши. Рыжие волосы до талии с золотыми и медными прядями. Зелёные глаза как у его матери. Магию Осени, что пульсировала вокруг меня видимыми волнами.

Он узнавал меня.

Черту за чертой. Воспоминание за воспоминанием.

Я видела, как дрогнули губы, как сжалось горло, как на глаза навернулись слёзы, что он не позволял пролиться триста лет.

Шаг.

Медленный. Неуверенный. Словно он боялся, что я исчезну, если моргнёт.

Ещё шаг.

Рука поднялась – дрожащая, тянущаяся ко мне, но замирающая на полпути, не решаясь коснуться.

– Это… это правда ты? – голос сорвался на шёпот, ломкий, полный боли и надежды.

Слёзы хлынули потоком, и я кивнула – едва заметно, но достаточно.

– Да, – голос дрогнул, и следующее слово вырвалось само – естественно, правильно, как будто я произносила его тысячу раз, хотя не помнила этого. – Отец.

Король Рован сломался.

Лицо исказилось от боли, губы задрожали, и слёзы – горячие, давно сдерживаемые – хлынули по щекам, застревая в щетине, капая на грудь.

Он рухнул на колени передо мной – Король Осени, правитель одного из самых могущественных дворов – упал на колени в мокрую траву, и всё величие, вся власть растворились, оставив только отца, что потерял дочь триста лет назад.

Руки потянулись ко мне дрожащие и умоляющие:

– Боги… боги, это правда… ты жива… ты здесь… моя девочка… моя маленькая девочка…

Голос сорвался окончательно, растворился в рыданиях, что вырывались из груди – глубокие, надрывные, полные трёх веков боли, вины, бессилия.

Оберон медленно разжал объятия, отступил на шаг – неохотно, словно каждый сантиметр расстояния причинял боль. Но он знал, что мне нужно это сделать самой.

Я перевела взгляд на Алистора.

Он стоял у края источника, наблюдал за мной с той самой лисьей ухмылкой – острой, хитрой, но в глазах мелькало что-то другое. Волнение. Может быть, даже гордость.

Он провёл рукой по волосам – нервный жест, совсем не королевский – и кивнул мне.

«Иди. Ты справишься».

Я сглотнула, выдохнула дрожащим вздохом и шагнула вперёд, и руки Рована обхватили меня за талию, прижали к себе так крепко, словно он боялся, что я растаю, исчезну, окажусь очередным жестоким видением.

Лицо уткнулось мне в живот, плечи затряслись от рыданий.

– Прости меня, – шептал он хрипло, отчаянно. – Прости… я не смог защитить тебя… не смог спасти… я искал… боги, как я искал… каждый день… каждую ночь… но ничего не находил… думал, ты мертва… думал, он убил тебя… и твою мать… и твоего брата…

Руки сжались сильнее, и голос сорвался на крик:

– Прости меня! Пожалуйста, прости!

Моё сердце раскололось пополам.

Я опустилась на колени рядом с ним, обняла за плечи – неуклюже, неумело, но крепко.

– Я здесь, – прошептала я сквозь слёзы. – Я жива. Я вернулась.

Он поднял голову, и я увидела его лицо вблизи – мокрое от слёз, но с глазами, полными такой любви, такого облегчения, что перехватило дыхание.

Рука поднялась, коснулась моей щеки – осторожно, дрожащими пальцами, словно он боялся, что я окажусь иллюзией.

Тёплая, реальная, живая.

Большой палец провёл по скуле, стирая слезу, и губы дрогнули в улыбке – ломкой, но настоящей:

– Моя девочка, – прошептал он хрипло. – Ты так похожа на неё… на свою мать… такая же красивая… такая же сильная…

Он притянул меня в объятия – крепко, отчаянно, и я почувствовала, как вся боль, весь страх, вся тяжесть вопросов кто я растворились в этом прикосновении.

Магия откликнулась.

Его и моя – золотая, тёплая, осенняя – сплелись в одну, узнавая друг друга, подтверждая связь крови, что не могла быть разорвана ни временем, ни расстоянием, ни забвением.

Отец и дочь.

Наконец-то вместе.

Наконец-то дома.

Я обняла его в ответ, уткнулась лицом в плечо и прошептала слова, что никогда не произносила.

– Я люблю тебя… Папа.

Рован прижал меня ещё крепче, целовал в макушку снова и снова, шептал что-то бессвязное – молитвы, благодарности, клятвы.

Потом он замер.

Медленно оторвался от меня, но не отпустил – одна рука осталась на моём плече, крепкая, защитная. Голова повернулась и взгляд упал на Алистора.

Тот всё ещё стоял на берегу – бледный, держась за рёбра, с лицом, на котором смешались боль, надежда и страх. Серебряные глаза не отрывались от отца – широко распахнутые, полные немого вопроса, мольбы, ожидания.

«Узнаешь ли ты меня?»

«Примешь ли?»

«Или отвернёшься, как все?»

Рован смотрел на него долго – изучающе, словно видел впервые, хотя их пути пересекались в Подгорье не раз.