— Это что, баллада о потерянном бандите? — спросил кто-то.

— О выживании, — не моргнув, ответил Энзо. — Авторское исполнение того, кто когда-то отгреб от зарвавшихся лордов.

Смех вспыхнул снова, но уже как часть общего веселья. Даже главарь, тот, что с лицом-бульдогом, откинулся на спинку стула и что-то буркнул одобрительно.

Я подливала суп, разносила лепешки, чувствуя, как дом наполняется теплом — не только от огня, а оттого, что страх уступает место смеху.

Фиона появилась лишь на секунду — ее силуэт отразился в оконном стекле, а голос шепнул где-то над ухом:

— Кормить волков — искусство. Главное — не забыть, кто держит миску.

— Боишься, что мне откусят пальцы? — тихо спросила я.

— Нет, я просто слышу, как рушатся остатки твоей репутации.

Я с трудом удержалась, чтобы не усмехнуться. О какой репутации может быть речь, если я сейчас грязно шутила с разбойниками и пыталась быть как они? Может, еще рыгнуть для антуража? Или почесать пятую точку?

Когда Руперт замолкал, мужчины просили еще. Он рассказывал, как море ревело, как корабль «Молчун» прятался в шторме, а он один стоял у руля. Никто не проверял, правда ли это — слушали, как слушают сказку перед сном.

Лоренс сменил мелодию, и под его аккомпанемент Энзо напевал что-то веселое, с припевом про пиво и любвеобильных женщин. Разбойники хлопали в ладони, подыгрывали, один даже попытался станцевать, но запутался в собственных сапогах и рухнул на лавку.

Я поймала себя на мысли, что впервые за этот вечер дышу свободно.

Эти громилы, что еще недавно казались воплощением беды, сейчас были просто уставшими мужчинами, которые давно не ели по-человечески.

Суп исчезал из мисок, хлеб ломали руками, как дети.

— У тебя, хозяйка, рука легкая, — сказал один, утирая рот рукавом. — И душа не злая.

— Просто я устала злиться, — ответила я. — Зачем тратить силы на это, если можно просто жить?..

Когда последняя миска опустела, Лоренс спел что-то тихое, протяжное — песню моряков, которую я слышала еще в первый день в Эле. Грубые лица посерьезнели, кто-то уставился в огонь, кто-то достал из кармана оберег. Даже Фиона не издевалась — просто стояла у стены, прозрачная и молчаливая.

Песня закончилась, и наступила та редкая тишина, что не требует слов.

Главарь медленно встал, подошел к стойке, хлопнул по ней ладонью — звонко, будто поставил печать.

— За вечер, хозяйка. За то, что без крика и без страха приняла нас, — он достал из-за пояса мешочек, высыпал пригоршню монет. — Пусть знают: «Контрабандист» заслуживает уважения.

Я уставилась на деньги. Медные кружки сверкали в свете свечей, словно звезды, которые кто-то случайно уронил на землю.

— За что? — выдохнула я наконец.

— За то, что накормила тех, кого остальные выгоняют, едва завидев, — ответил он. — И не спросила имен, не стала узнавать наше прошлое… За человечность.

— А разве я должна была? Под нашей крышей все равны — что лорд, что крестьянин.

Он отвернулся, накинул плащ, и вся компания двинулась к выходу. Кто-то пожелал «свежей рыбы к завтрашнему утру», кто-то громко чихнул, и все рассмеялись.

Дверь закрылась за ними, оставив после себя запахи сырости и табака.

Я долго стояла, глядя на стойку. Руперт подошел, положил руку мне на плечо.

— Говорил же, справишься, — сказал он мягко. — Даже море не такое упрямое, как ты.

— Они могли все разнести.

— А вместо этого оставили деньги. Не чудо ли?

— Чудо с привкусом пота, — сказала я и устало улыбнулась. — Нам нужно убрать всю грязь, что они затащили…

— Успеется, девочка, пока позволь себе порадоваться маленькой победе.

— И это успеется, сначала — уборка.

Мы с близнецами убирали до темноты. Энзо пытался считать монеты, сбиваясь на каждом десятке и жалуясь, что у него кружится голова от счастья. Лоренс напевал, Руперт поливал очаг остатками эля, «чтобы дым был добрым». Фиона то появлялась, то исчезала, но я видела, как она все чаще задерживает свой взгляд на нас — будто вспоминает, каково это, быть частью живого дома.

Когда последняя свеча догорела, я наконец села у окна. За стеклом шумел дождь — ровно, спокойно. Дом был наполнен теми мягкими звуками, которые остаются после праздника: кто-то зевает, кто-то стонет от сытости, где-то капает с крыши.

Я посмотрела на монеты, аккуратно разложенные кучками. Пятьдесят элов. Для меня это было как пятьдесят доказательств, что все не зря. Харроу хотел сломать меня, отправив ко мне не очень приятных посетителей, но я смогла отстоять себя.

Прокручивая в голове сегодняшний день, я осознала, что сделала много ошибок, начав копать погреб, не подготовившись к возможным затратам на его благоустройство. Но похлебка с мясом была съедена, так что мне не нужно переживать за сохранность и перевод продуктов. Если каждое утро делать закупки только на вечер, то ничего не испортится. Но как мне предугадать, сколько гостей придет вечером?..

Я еще раз попробовала помахать руками, призывая магию. Если тряпочка ожила, то, может, я смогу наколдовать холодильник или, на худой конец, сушильный шкаф? Рыба!

Я чуть не подпрыгнула на месте, пораженная идеей. Если мы живем у моря, то здесь обязаны плавать какие-нибудь анчоусы или любая другая мелкая рыбешка, что я смогу быстро высушить на печи и подавать как закуску, не переживая за всякие болезни.

Завтра необходимо выбраться в город и посмотреть, чем торгуют на рынке. Или даже найти Томаса и Сара, рыбаков, что приходили ко мне в первый день. Может, они согласятся продавать мне часть улова за скромную сумму?.. Отлично, план на завтра готов. Осталось только решить, кого стоит взять с собой, Лоренса или Энзо. Идти с ними обоими казалось рискованно, ведь по отдельности они могли оставаться серьезными, но вместе — один превращался в шута, а другой начинал язвить.

Я уже почти поднялась, чтобы погасить свечи, когда дверь распахнулась.

Сквозь ливень и тьму вбежал мальчишка — мокрый, дрожащий, с прилипшими к щекам волосами. Одежда висела на нем, как на вешалке, а глаза — два распухших серых омутa. Украшенный росписью камзол был грязным, а его подбородок подрагивал от еле сдерживаемых рыданий.

— Даниэль?.. — я не поверила сразу. — Что случилось?

Он всхлипнул, глотнул воздух, словно хотел что-то сказать, но резко замолчал, продолжая дрожать от рыданий. Я не стала спрашивать