– Именно, – кивнул Панин, – а равно и мои предложения по этому поводу.

– За брата просить станешь, – вздохнул Потёмкин. – А я то при чём?

– Без вашей, светлейший князь, поддержки не смею нести сей доклад государыне.

– И что ж ты там такое написал-то, граф, что государыне отнести боишься? – усмехнулся Потёмкин.

– Михельсон разбит у Казани, – слова Панина падали, словно камни или комья земли на гроб, – Пугачёв скорым маршем движется на Москву.

– Что значит, разбит? – опешил Потёмкин. – Этого быть не может.

– Отчего же, известия проверенные, – он протянул князю папку, – ознакомьтесь.

– Граф, граф, – Потёмкин без сил опустился в кресло с резными ручками, жестом отстранив папку, – что же нам делать с твоим докладом. За такие вести можно и места при дворе лишиться.

– Но они не терпят отлагательств, князь, – настаивал Панин. – Щербатову Первопрестольной не удержать, а с потерей её всё обернётся весьма и весьма…

– Вот именно, что весьма и весьма, – невежливо перебил его Потёмкин, – а как же иначе-то, граф, только что весьма и, непременно, весьма.

– Здесь, – Панин похлопал по папке, – не только сообщение о разгроме Михельсона, но и доклад о положении в армии и губерниях, занятых пугачёвцами, а также непосредственно к ним прилегающих.

– И каково оно? – поинтересовался Потёмкин, без особой надежды в голосе.

– Неутешительные, – ответил Панин, – вы лучше ознакомьтесь, князь, прежде чем я сей доклад государыне понесу.

– Садись уже, – кивнул ему Потёмкин, понимая, что от этой не слишком приятной необходимости ему не отвертеться, и принял из рук графа папку с гербом.

Читал он долго. Очень долго. Иногда по нескольку раз просматривая один и тот же лист. Часто откладывал иные, чтобы изучить отдельно. Вещи, о которых писал в своём докладе граф Панин, были ужасны, фатальны, кошмарны. В общем, как правильно сказал Панин «весьма и весьма». Сложив листы в начальном порядке, Потёмкин вернул папку графу, после чего наугад нащупал серебряный колокольчик и несколько раз звякнул им.

Лакей нарисовался мгновенно. В руках он держал поднос с чаркой водки и несколькими корнями горькой редьки. От водки князь решительно отказался, а вот редьку забрал и отослал лакея.

– Корню моего будешь? – спросил у Панина, а когда тот покачал головой, тут же захрустел ею. – А зря. Исключительно полезный корешок. О твоём докладе сказать можно только одно. Нельзя таких вещей государыне говорить, но и не говорить, тоже нельзя. Если Пугачёв возьмёт Москву, он сможет говорить о себе, как о правителе хорошего куска Империи. Можно сказать, он рассечёт всю страну нашу надвое.

– Он уже это сделал, – мрачно сказал Панин. – Урал и Поволжские губернии уже, можно сказать, не наши. Малороссия, подбиваемая крайне недовольными политикой государыни запорожцами, поднимается и готова примкнуть к чудом воскресшему царю, а так оно и будет, если возьмёт Москву. Ведь именно Первопрестольную многие считают настоящей столицей Империи, а не наш, «господский», Петербург. Про Дон, откуда этот маркиз Пугачёв родом, я вообще молчу, нет смысла упоминать.

– Погодить ещё немного надо, – покивал Потёмкин, догрызая последнюю редьку. – Пускай государыню иные-всякие помучают, просьбами да петициями, а после и мы с тобой, граф, придём. С нашими вестями.

Спустя полчаса, когда Потёмкин сгрыз ещё несколько редек, а после потребовал мороженного, от которого Панин отказываться не стал, они направились в Большой дворец. Парки и фонтаны Петергофа не радовали обоих. Князь Потёмкин отмахивался ото всех просителей, что тут же атаковали его, стоило только им с графом выйти на улицу. И уже спустя несколько минут по всему Петергофу полетел слух: «Светлейший не в духе». Все придворные от тафельдекера и кондитера до гофмейстера и обер-гофмаршала принялись гадать в чём же причина. Выводов было сделано множество, но ни один реальности не соответствовал.

С первого взгляда Потёмкин понял, что государыня не в духе и очень сильно не в духе. Первые же слова только уверили князя в этом.

– Чем ты обрадуешь меня, светлейший? – спросила она.

Не «милый друг» и даже не Григорий, а светлейший. И кто у неё сейчас фаворит? Надо припомнить, но припомнить не удавалось, потому Потёмкин обратился к императрице с такими словами:

– Не вели казнить, матушка. – Он низко склонил голову.

– Брось ты свою азиатчину, светлейший. – Чуткое ухо придворного мгновенно уловило малейшее изменение интонации голоса императрицы. – С чем вы с графом пожаловали ко мне?

– Со скверными вещами, матушка, – почти непритворно вздохнул Потёмкин. – Граф Панин доклад измыслил о положении дел в армии и в губерниях, охваченных восстанием, а также непосредственно к ним примыкающих.

– И что же это за вести, относительно marquis Pugachev? – заинтересовалась императрица.

– Дозволите зачитать доклад, государыня? – испросил разрешения граф Панин и, дождавшись кивка самодержицы, начал: – Ситуация в губерниях, где действует армия изменника и бунтовщика, Емельяна Пугачёва, а так же, непосредственно к ним прилегающих сложилась весьма и весьма угрожающая. Но более всего угрожающей представляется мне ситуация в армии. После разгрома корпуса премьер-майора Михельсона на реке Казанке, настроения в ней стоят пораженческие. Ряд подразделений, от взвода до роты, перешли на сторону восставших. Растёт дезертирство. Самым же страшным представляется мне масштаб воровства и количество фактов, о которых мне донесли верные агенты, продажи боеприпасов и оружия врагу.

Сержант Голов смотрел на каптенармуса и его команду. Человек – даже не так, человечек – этот, облачённый в мундир гарнизонного полка вызывал у сержанта особого отдела РККА только отвращение. Но с другими иметь дело не приходилось – работа такая у него на этой войне. Кажется, на музыке было особое слово для таких людишек, но этот язык давно и прочно был позабыт бывшим мазуриком. Начальник особого отдела умел выбивать из людей ненужные знания. Да и не было теперь никакого мазурика, а был сержант особого отдела РККА Голов. Отвлекшись от своих мыслей, он снова обратил внимание на каптенармуса.

– Ружья самые новые, – сладко растекался тот. – Только что присланы. Боеприпасы к ним. Как договаривались.

– Принимайте, – кивнул Голов своим людям. – А где сабли, что ты мне обещал?

– Ещё не прибыли, – ответил тот. – Но в следующую нашу встречу будут обязательно.

– Хорошо, – снова кивнул Голов, снимая с пояса кошель с золотыми рублями. Глаза каптенармуса загорелись. Однако Голов демонстративно развязал тесёмки кошелька и отсыпал несколько полновесных монет и сунул в карман. – За