не знал, да и просто выговорить его, могли немногие, что только придавало этому именованию значимости. Кутасов с Омелиным миновали их, игнорируя просьбы поговорить, и пройдя мимо шталмейстера, облачённого в ливрею с нереальным количеством золотого шитья, галунов и позументов, вошли в зал.

Вот резиденцию «императора» убирали регулярно и довольно чисто. Сам Пугачёв сидел в резном кресле, весьма похожем на трон. Его он возил с собой повсюду, от Авзяно-Петровских заводов до самой Пензы. Всюду устанавливали его в зале для приёмов, где бы он не находился, в деревенской ли хате, хорошем доме, вроде этого, или же просто в шатре посреди поля.

– С чем пожаловали, товарищи? – сказал «надёжа-царь». Слово это плотно вошло в лексикон пугачёвского войска, однако сейчас прозвучало оно как будто даже оскорбительно.

– О дальнейших планах у вас поинтересоваться, Пётр Федорович, – ответил Кутасов. – Когда армию на Москву двинем?

– Сначала на Дон, – ответил Пугачёв. – Поднимем Тихий Дон – и на Москву.

– Это смерти подобно, Пётр Федорович, – вскричал комиссар. – Ваша супруга успеет к тому времени собрать армию в несколько раз превосходящую нашу.

– Верно, – поддержал его Кутасов, – я ведь не раз говорил вам, что сила наша – во внезапности. Неожиданности. Никто не думал, что мы меньше чем за год сумеем выковать из рабочих и крестьян настоящих солдат, ничем не уступающих иным русским чудо-богатырям. Но мы разбили Михельсона и Толстого, пора взять Москву и заявить о себе не только в России, но и всему миру объявить, что Пётр Фёдорович Романов, самодержец всероссийский, жив и сидит на престоле своих предков.

– Сладко поёшь ты, – усмехнулся Пугачёв и многочисленная свита засмеялась вслед за ним, – да только и я не дурак. Вот говорите мне вы, товарищи, что неожиданность – наша главная сила. И потому поступлю я именно что неожиданно. Чего ждёт Катька, жёнка моя неверная? Что я на Москву или Петербурх армию двину, и потому перекроет все дороги на них своими генералами. А я вместо этого, на Дон пойду – и с Дона уже в таких силах вернусь, что всем небо с овчинку покажется.

– Но к тому времени поздно может быть, – настаивал Омелин. – У супруги вашей полков больше, чем казаков на Дону. К тому же, Пётр Федорович, на Яике, – он давно уже не называл реку Уралом, а казаков уральскими, хотя поначалу это было комиссару очень сложно, – не все за вами пошли, многие на сторону Катерины переметнулись после того, как только военная фортуна от нас отвернулась.

– На то намекаешь, комиссар, – покачал головой Пугачёв, – что не весь Дон за мною пойдёт. Согласен с тобой, не все мне поверят, да только больше будет честных казаков. Иных мне не надо.

– Но время, Пётр Фёдорович, время, – напомнил Кутасов. – Оно будет упущено. Я уверен, мы разобьём солдат вашей супруги, сколько бы она их против вас не выставила. Ведь на нашей стороне правда, а она всегда победит.

– Так за чем же дело стало? – перебил его Пугачёв.

– За жизнями казацкими, – ответил Кутасов, – и рабочих с крестьянами. Выставит жена ваша против вас полки, пойдём мы против них всей силой – с донцами плечом к плечу. И сколько же душ на поле останутся? Победа будет наша, но какой ценой?

– Войны без убитых не бывает, – сказал Пугачёв, но в голосе его не было твердокаменной уверенности, что звучала минутой раньше.

– Всё дело в их числе, – покачал головой Омелин. – А ведь нам после победы жить надо. Каково будет жить России без армии? Ведь соседи только и ждут, чтобы мы сами поломали сабли и выкинули мушкеты. Немцы и шведы, да и турки готовы вцепиться в нас со всех сторон. – Комиссар отлично помнил интервенцию восемнадцатого года, как ни был мал в то время, когда вся Европа тянула соки из России, урывая, кто столько успеет.

– К тому же, Пётр Фёдорович, – продолжал давить, почувствовав слабину, Кутасов, – после взятия Москвы Дон поднимется сам. Не надо будет вам идти на поклон, – он намеренно употребил столь дерзкий оборот, чтобы распалить Пугачёва, – к донским атаманам. Они сами придут к вам, на Москву. Склонят головы, увидев, кто подлинный царь на Руси.

– Головы склонят, – голос Пугачёва заметно изменился, став каким-то лёгким, мечтательным. Он уже представлял себе, что гордые атаманы донских казаков придут к нему, в Кремль, склонят головы перед ним, когда-то простым казаком Емелькой Пугачёвым. – А прикажу, так и вовсе на колени упадут, в ножки поклонятся.

Кутасов с Омелиным поняли, что дело сделано. На следующее утро армия Пугачёва выступила к Москве.

Глава 14.

Светлейший князь Григорий Потёмкин-Таврический и сержант особого отдела РККА Голов.

– Нельзя. Никак нельзя-с. Они вчерась водочки перекушали изрядно-с, а теперь почивать изволят-с.

Под эти слова князь Потёмкин проснулся. Он накануне, действительно, злоупотребил крепким спиртным и нынче поутру чувствовал себя не лучшим образом. И слово-то какое подлец-лакей выбрал мерзкое «изрядно-с». Не слово – патока. Но кто это требует его, да ещё так рано поутру? Надо подниматься.

Князь дёрнул за шнурок и сладкий лакей, имени которого Потёмкин никак запомнить не мог, мгновенно образовался на пороге.

– Чего изволите-с, ваша светлость?

– Корня моего, – ответил Потёмкин, – умываться и мундир. – Потом подумал и спросил: – Кто там?

– Его высокопревосходительство Никита Иванович Панин, – был ответ.

– Тогда статское платье.

Почёсывая длинные волосы и хрустя горькой редькой – своим излюбленным корнем – Потёмкин проследовал вслед за лакеем в туалетную комнату, а уже спустя десяток минут из покоев в приёмную вышел самый настоящий russische FЭrst. В статском платье с золотым шитьём, при цивильных орденах и шпаге, в белоснежном парике, со слегка припудренным лицом, чтобы скрыть мёртвый глаз – память о давней схватке с братьями Орловыми. Кивнул графу Панину, дожидавшемуся его пробуждения. В руках граф, выглядевший ничуть не менее эффектно – тоже ведь царедворец не последнего порядка и высший чиновник по Табели о рангах – держал увесистую папку, украшенную двуглавым орлом.

– Что это у тебя, граф? – спросил у него Потёмкин после положенных приветствий и пожеланий.

– Доклад государыне, – ответил тот, намеренно умолчав о содержании.

– И о чём же? – Князь пребывал в скверном настроении и не был настроен на придворные политесы.

– О положении дел во внутренних губерниях.

– О маркизе Пугачёве, что ли? – без особой