— Скажу, — усмехнулся Серебряк, в уголках губ скользнула ухмылка. — Мы ведь за дело, не против князя. Княжий престол — не игрушка.

— Да никто против не пойдёт, — отозвался Микула, поправляя кушак. — Только думать надо. Девка-то… она хороша, не спорю, но род — дело важное.

— А ты бы, — вмешался третий мужик, наклонившись ближе, — дал ему свою племянницу, да?

— Хоть бы и дал, — не смутился Микула. — Кровь чистая, плодная. Двоих уже родила, и все живы.

— Вот-вот, — Серебряк подхватил горячо, будто ждал этого поворота. — Умная мысль. Племянница — что надо. Князю бы не стыдно было.

— А нынешняя пусть живёт, как жила. Пусть в стороне, — добавил Микула, голос его стал чуть мягче, но в нём слышался холодок.

— Да, пусть сидит. Сына своего растит, раз уж больше не может, — поддержал Серебряк, обводя глазами столы, словно искал одобрения.

В этот момент Кира едва не выронила кувшин — глиняный, тяжёлый, весь в липких следах мёда. Пальцы её дрогнули, заскользили, и несколько капель янтарной сладости упали на пол, растеклись по доскам. Она задержала дыхание, стараясь не шелохнуться, будто исчезнуть.

Шум в горнице будто стал гуще, вязче, но за столом поднялся Владимир. До этого он молчал, сидел тихо, наблюдая, и казался сторонним. Его лицо оставалось безмятежным, даже равнодушным, но пальцы, сжимавшие кубок, побелели — так сильно он их сжал, что ногти впились в дерево.

— Повтори, — произнёс князь, не повышая голоса, и в этом спокойствии чувствовалась опасность, похожая на стальной клинок.

Шум в горнице оборвался, как по команде: ни один мужик не осмелился даже шевельнуться. Голоса стихли, ложки застынули в воздухе, и даже огонь в светильниках, казалось, затих в ожидании.

— Что повторить, княже? — Серебряк попытался улыбнуться, но губы его вытянулись неловко, и в глазах зажглась тревога.

— Про жену мою. Про «в стороне», — спокойно, но отчётливо произнёс Владимир, взгляд его был тяжёлым, как камень.

— Да мы же не со зла, княже, — торопливо вставил другой боярин, глядя в сторону, будто хотел спрятаться за чью-то спину. — Это совет был, меж собой, по родовому делу…

— Совет, — тихо повторил Владимир, как бы примеряя это слово на язык. — Меж собой…

Он медленно, почти нарочито, поставил кубок обратно на стол. Дерево скрипнуло, будто само испугалось этой паузы. Тишина висела в воздухе, тугая, вязкая, как дёготь.

— Вот вы тут советуетесь, — продолжил князь негромко, — а я вот вас спрашиваю: кто из вас свой род на сплетнях строил? На пересудах, на шёпоте за спиной?

— Никто, княже, — неуверенно отозвался кто-то с самого края стола, и слова его потонули в гуле неразговорённого страха.

— Тогда зачем языки распускаете? — спросил Владимир, голос его был спокоен, но за этой ровностью чувствовалась угроза.

Повисло молчание — плотное, густое, в нём мерцали только тяжёлые взгляды, и никто не смел встретиться с глазами князя.

— Один сын — не род, — вдруг тихо, сдержанно, почти с вызовом, упрямо выдохнул Серебряк, не отводя взгляда.

Владимир посмотрел прямо на него. Взгляд его был холодным, отстранённым, будто между ними встал ледяной заслон.

— Род — не в количестве, — сказал он тихо. — Род — в силе.

— Но если… — начал Серебряк, слова вырывались из него неуверенно, будто он чувствовал, что ступил за грань.

— Если что? — резко оборвал его Владимир, взглядом остановив движение по столу. — Если помрёт? Так ты тоже помрёшь. И что тогда? Твой род исчезнет?

— Я не князь, — буркнул Серебряк, но голос его звучал уже глуше, чем раньше.

— А я не бог, — рявкнул Владимир, резко вскакивая, так что лавка скрипнула под его весом. — Но кто ещё хоть слово скажет про жену мою — язык вырву. Слышали?

— Княже… — попытался вставить Микула, но осёкся под этим взглядом.

— Я сказал — вырву, — повторил Владимир, уже тише, и от этой тишины стало не по себе. — И сам сделаю. Без дружины.

Горница замерла: даже дыхание стало тише. Тени на стенах словно сползли ближе, свет от светильников дрожал, и никто не смел даже пошевелиться.

Владимир медленно обвёл всех взглядом — тяжёлым, пронзительным, острым, будто разрезал каждого насквозь. В груди у каждого из присутствующих сжалось что‑то мелкое, первобытное, как будто стояли не перед князем, а перед хищником.

Он выдохнул, тяжело, будто устал не столько от людей, сколько от самого себя и этого вечного глухого гула вокруг. В зале запах дыма смешался с тяжёлым молчанием, и ни один человек не посмел нарушить эту вязкую, почти осязаемую тишину.

— Совет окончен, — сказал Владимир хрипло, устало, будто каждое слово давалось с усилием. Он махнул рукой. — Вон.

Мужи загомонили, но уже без прежней дерзости: голоса стали тоньше, осторожнее, срывались на шёпот. Шубы зашуршали, как сухая трава, сапоги вязли в медвежьих шкурах на полу. Один за другим они поднимались из‑за стола, склоняя головы, торопливо пряча глаза. Кто‑то неловко опрокинул кубок, и мёд, густой и липкий, растёкся по доскам, но никто не остановился, чтобы вытереть.

Они уходили быстро, будто спасаясь из горящего дома. Никто не оглянулся.

Когда помещение опустело, шум стих, остался лишь треск углей в очаге и слабый запах дыма, который стлался по потолку. Владимир стоял у стола, не двигаясь. Тяжёлое дыхание резало тишину. Он медленно провёл рукой по лицу — ладонь дрожала, пальцы побелели.

— Суки, — выдохнул он, глухо, в землю. — Всё продадут. Род, веру, князя — всё. Лишь бы их кровь сидела ближе к престолу.

Слова эти не были криком — в них звучала боль, сжатая до твердости.

Он поднял взгляд — и заметил Киру. Она стояла там же, где и прежде, в тени за столбом. Свет от огня падал на край её лица, выделяя тонкую линию подбородка, усталый, неподвижный взгляд.

— Ты всё слышала? — спросил он, уже тише.

— Да, — ответила она, не двигаясь.

— Не верь им, — сказал он.

— Я не верю, — спокойно произнесла Кира.

— Но ты слышала.

— Да.

Он подошёл ближе, медленно, шаг за шагом, пока между ними не осталось расстояния меньше вытянутой руки. Лицо его было всё ещё жёстким, но в