смотреть, как ты гаснешь! — крикнул он снова, и в голосе уже звучала боль, не злость.

— Тогда не смотри, — ответила она, и в её голосе прозвучала усталость, как будто она прожила слишком долго.

Он тяжело выдохнул, плечи опустились. Владимир медленно сел обратно, голова склонилась вперёд, локти легли на колени. Несколько секунд в комнате стояла тишина, только в очаге треснуло полено.

— Я не умею по-другому.

— А я не могу по-другому, — ответила Кира, и от этих слов в воздухе стало ещё холоднее.

— Значит, всё?

— Значит, пока — да.

— «Пока» — это сколько?

— Я не знаю, — сказала она, глядя куда-то мимо, в пустоту между ним и стеной.

Он посмотрел на неё, потом вниз — на пол, где лежала упавшая игла. Слабый свет от углей поблёскивал на её тонком кончике.

— Знаешь, — произнёс он тихо, — я думал, хуже войны ничего нет. А теперь понял — хуже, когда живой человек рядом умирает, и ты ничего не можешь сделать.

— Я не умираю, — возразила Кира.

— Ещё как, — сказал он, поднимая взгляд. — Только тихо.

— Пусть, — ответила она.

Он встал, расправил плечи, поправил плащ. Тень от его фигуры легла на пол и на её колени.

— Я приду завтра.

— Не надо.

— Приду.

— Не приходи.

Он посмотрел на неё долго — взгляд его был усталый, тёмный, но упёртый, как у человека, который не может перестать бороться, даже если уже проиграл.

— Приду, — сказал он, почти шепотом, и вышел, тихо притворив дверь.

Кира осталась сидеть у огня. В очаге угли догорали, редкий треск звучал, как дыхание умирающего. Красноватый свет скользил по стенам, по её лицу, по складкам платка. Она подняла руку, провела пальцами по щеке — кожа была влажной, но она не заметила, когда заплакала.

«Он всё ещё верит, что меня можно вернуть», — подумала она, глядя на угли, где тлели последние отсветы дня.

Пламя дрогнуло, вспыхнуло на миг, осветив её глаза.

«А я уже ушла», — подумала Кира, и взгляд её снова погас, вместе с последним огнём в очаге.

Глава 43. Один сын — не род

Горница гудела, словно огромный улей, наполненный густым, тяжёлым звуком, в котором растворялись голоса, скрип дерева, звон кубков и рваные, полупьяные песнопения. Воздух висел над столами, будто запекшаяся патока: в нём мешались сладость мёда, густой жар копчёного мяса, солоноватый запах мужского пота и горечь старого дыма. Светильники коптили, бросали дрожащие жёлтые пятна на стены, и в их свете жир на глиняных мисках блестел, как свежее масло. По столам, длинным и тяжёлым, валялись обглоданные кости, пятна засохшего мёда, рваные корки хлеба, куски сала. На полу под ногами скрипели крошки и попадавшие в грязь луковые перья.

Мужи сидели плотными рядами, плечо к плечу, меха их накинуты небрежно, локти расставлены широко, как у людей, чувствующих себя вольготно в своём доме. Они гомонили, переговаривались, смеялись вполголоса — и казалось, что этот многоголосый рой сотрясает сами стены, перекатываясь волнами туда-сюда, пока слова не разлетаются по самым тёмным углам помещения.

Кира стояла в тени, прижавшись к толстому столбу, где её не касался жёсткий свет. Её фигура почти сливалась с деревом — она не ела, не двигалась, только следила взглядом за движениями за столом: за широкими спинами, за россыпью мехов на плечах, за ладонями, сжимавшими кубки, за короткими кивками и перемигиваниями, когда кто-то из мужчин шептал соседу нечто особенно смачное.

— Одного сына, — вдруг раздался чей-то голос громче остальных, прорываясь сквозь общий гул, как плеть. — Один сын — это не род.

В разговор тут же вплёлся другой, сдержаннее:

— Тише.

Но упрёка в его словах не было, только ленивое напоминание о приличиях.

— А что тише? Все и так знают, — настаивал первый. — Утроба у неё больная, это всем видно.

— Эй, погоди, — с усмешкой вмешался третий, молодой, с жёсткими глазами. — Говорят, после родов такое бывает.

— Бывает, да не у всех, — упрямо возразил первый. — Князю ведь не просто баба нужна — род продолжить должен, а не одного сопляка на свет произвести.

— А кто сказал, что он не продолжит? Мальчишка-то жив, крепкий вроде, — заметил второй, глядя в сторону входа.

— Пока жив, — хмыкнул первый, ухмыльнулся. — А если, не дай бог, что? Сколько детей помирает до трёх лет, посчитать не успеешь.

— Да ну тебя, кощунник, — с раздражением отмахнулся второй.

— Не кощуню, — упрямо сказал первый. — Я говорю, как есть. Один ребёнок — это всегда риск.

— Плодная жена ему нужна, вот что, — добавил третий, бросив взгляд через плечо.

— И умная, чтобы род потом не стыдился, — поддержал второй, качнув головой.

— А эта что? — фыркнул первый. — Слишком из книжных.

— Слишком чужая, — согласился третий.

— Из тех, что молчит, а всё видит, — подытожил первый, глядя в сторону, где в тени затаилась Кира. — Не люблю таких.

Эти слова резали слух, как острые щепки. Кира слышала их так отчётливо, будто мужи говорили прямо у её уха, будто тени и щели в стенах сами переносили каждую насмешку, каждую язвительную интонацию к ней в грудь. Шёпоты текли вокруг неё, медленно, тягуче, словно яд, отравляли воздух, заставляя кожу стыть, а сердце замирать всё чаще.

У входа стояли два старших боярина — Серебряк и Микула, оба седые, с лицами вырубленными топором, тяжёлыми, хмурыми. Их взгляды скользили по залу, иногда задерживались на особо шумных, но голоса были спокойными, властными. Они переговаривались негромко, но с таким расчётом, чтобы самые важные слова непременно дошли до нужных ушей — как нож, заточенный ради одного удара.

— В Киеве, — говорил Серебряк, не заботясь о тоне, будто обсуждал погоду, — князь Ярополк уже двух сыновей имеет. От разных жён, но всё же кровь.

— А тут — один, — подхватил Микула, наклонившись вперёд, чтобы не пропустить ни слова.

— Один — это не род. Это случай, — повторил Серебряк, протяжно, словно выговаривая приговор.

— Угу, случай, — кивнул Микула, бросив взгляд через весь зал. — Так и скажи Владимиру: случай.

— А ты скажи, раз язык чешется, — буркнул кто-то сбоку,