пожилые женщины, закутанные в шерстяные платки, с щеками, покрасневшими от мороза, вошли с уверенными, несуетливыми движениями. Они принесли с собой запах улицы — снега, дыма и мокрого меха.

— Где она? — сказала первая, не спрашивая, а требуя ответа.

— Вот, — девушка махнула рукой, и ей тут же прилетело по пальцам.

— Не махай на княгиню. Ты что, глупая?

Кира сидела на лавке, держась за её край. Первая повитуха подошла ближе, посмотрела на неё внимательно, не с жалостью, а как на задачу, которую нужно решить.

— Давно началось? — спросила она.

— Час, может, меньше, — ответила Кира. — Боль идёт не ровно, волнами.

— Воду кипятят? — спросила вторая повитуха, полная, в валенках, и сама заглянула в очаг.

— Кипятят, — буркнула девушка.

— Не бурчи мне, — отрезала повитуха. — Лавку приготовили?

— Шкуры есть, — сказала третья, самая тихая, но с цепким взглядом.

— Давай шкуры. И чистое полотно сверху. Не то, что по полу таскали, а чистое.

Кира попыталась встать сама, но живот схватило на полпути — ноги сразу стали чужими. Первая повитуха подхватила её под локоть.

— Тише. Не геройствуй. Всё равно придётся терпеть.

— Я не геройствую, — выдохнула Кира. — Я просто хочу понимать, что вы делаете.

— Понимать она хочет, — фыркнула полная повитуха. — Слишком умная.

Повитуха бросила на неё строгий взгляд.

— Она княгиня. Не трынди при ней.

— Да я не… — начала полная, но замолчала.

Киру уложили на лавку боком, подложили шкуры, сверху накрыли чистыми полотнами. Кто-то сунул ей в руку деревянный брусок, чтобы она могла держаться. Тёплый котелок шипел на огне.

— Дыши, — сказала тихая повитуха. — Не зажимай горло. Пока ещё не самое тяжёлое.

— Я знаю, — ответила Кира. Но на следующей схватке она уже не знала, что говорить, потому что боль стала шире, тяжелее, словно кто-то медленно вкручивал что-то в кости её таза.

— Сколько раз ты рожала? — спросила повитуха, раскладывая у огня тряпки.

— Ни разу.

— Первый раз, — сказала повитуха, и её тон был одновременно приговором и констатацией факта. — Ладно. Будем смотреть.

— Смотрите, — сказала Кира. — Только руки… я просила. Горячая вода, зола, чистое полотно.

Полная повитуха хмыкнула.

— Мы и без тебя знаем, что делать.

— Нет, — сказала Кира и посмотрела на неё прямо. — Вы не знаете того, что знаю я. Мойтесь. Прямо сейчас.

Полная помолчала, затем с силой опустила ладони в миску и начала тереть их золой, словно злилась не на грязь, а на Киру.

— Умница, — сказала повитуха, и не было ясно, кому это адресовано — ей или Кире.

Схватки накатывали одна за другой — без пощады, будто чья‑то упрямая рука выжимала боль до последней капли. В минуты затишья Кира проваливалась в полудрёму, тело тяжелело, и на миг казалось, что всё обошлось, что можно выдохнуть, поймать хоть крошечную передышку. Но тут же новая волна накрывала — резкая, беспощадная, вырывала изнутри, заставляла вздрагивать всем телом, вцепляться в край лавки так, что пальцы белели.

Она поймала себя на том, что считает не секунды, не удары сердца — а вдохи: короткий, длинный, ещё один… между схватками воздух казался сладким, живым, а с болью становился ржавым, колючим, почти ядовитым.

За стенами метель всё крепчала; ветер бил по терему с такой силой, что дом скрипел, будто сопротивлялся натиску стихии. В сенях кто‑то с размаху хлопнул дверью, — в комнату ворвался новый сквозняк, по потолку пошла дрожь, и с балок осыпалась серая пыль, закружилась в свете лучины. Всё вокруг наполнилось предчувствием — как перед бурей, когда не знаешь, сколько ещё выдержишь, но уже слишком поздно останавливаться.

— Где князь? — спросила тихая повитуха у девушек.

— На дворе был, — зашептали они.

— Пусть будет рядом. Но сюда пока не лезет, — сказала повитуха. — Это не мужская работа.

Кира хрипло рассмеялась, но тут же пожалела, потому что смех отдался болью в животе.

— Это моя работа, — выдохнула она. — Моё тело.

— Твоё, — согласилась повитуха. — Поэтому слушай нас.

Она всё-таки осмотрела Киру. Кира почувствовала холодные, напряжённые и уверенные пальцы. Затем заметила, как повитуха замолчала на секунду дольше, чем нужно.

— Что? — спросила Кира резко.

— Тише, — сказала полная повитуха. — Не ори.

— Я не ору. Что там?

Повитуха убрала руку, вытерла её о тряпку, посмотрела на тихую, и та едва заметно покачала головой.

— Дитя сидит неправильно, — наконец сказала повитуха.

У Киры внутри всё оборвалось — не красиво, без слов, просто пустота и холод.

— Тазовое предлежание, — сказала она сама, опередив их попытку подобрать мягкое слово.

— Чего? — переспросила полная повитуха.

— Сидит попой или ножками, как вы там говорите, — Кира вдохнула, посмотрела на них. — Значит, будет тяжело.

— Ещё не значит, — сказала тихая повитуха. — Бывает, что дети выходят.

— Бывает, — повторила Кира. — А бывает, что нет.

Повитуха резко хлопнула ладонью по лавке, не по Кире, а рядом.

— Хватит. Не каркай. Твоё дело — тужиться, когда скажем.

— Моё дело — выжить, — сказала Кира, и её голос дрогнул не от слабости, а от злости. — И вытащить ребёнка живым.

Полная повитуха посмотрела на неё с раздражением, но уже без насмешки.

— Вот как заговорила, значит, не совсем слабая, — пробормотала она.

День или ночь — она уже не знала. Время стало вязким, растеклось между схватками, между обрывками боли и коротких затиший. Одна лучина сгорала, её меняли на другую, и в их треске, в коротких вспышках света мерещилось, будто в доме давно никто не спит, будто всё повторяется снова и снова.

Девушки сновали по светлице — то подливали воду в кувшин, то ставили на огонь новый котелок, то приносили чистую тряпку, быстро, молча, стараясь не смотреть лишний раз в лицо Киры. Они двигались слаженно, но в их жестах чувствовалась тревога, прятавшаяся за привычкой, за многократной отработанностью таких ночей.

Метель за стеной выла, рвала воздух, забивала снегом окна и щели. Этот вой был не просто фоном, не той сказочной музыкой, что вспоминают потом — он был настоящей угрозой. Никуда не выйти, никого не позвать, не привести за лекарем, если